– Да где ж там холодно, – махнула Велимира. Оглянулась по сторонам: – Девки твои сенные далёко?
– Да там, у порога… Не проснулись даже, как ты пришла. Я сама в последний миг услышала.
– Ты следи, следи за ними. Объелись поди яблоками мочёными да дрыхнут. Не для того мы с тобой за царевичей вышли, чтоб слугам попускать[179]! Ну да ладно, сейчас как раз лишние глаза ни к чему.
Велимира ещё раз оглянулась и выставила на пуховые одеяла маленькое лукошко. Недобро блеснули глаза. Белослава склонилась, глянула внутрь.
– Что это? Грязь какая-то… Корки.
– Много ты понимаешь! Помнишь поди, лягушка Иванова баламошками[180] нас перед царём выставила, когда хлеб пекли? – Велимира зло сощурилась, села на лавку у постели. Лукошко к себе притянула, спрятала под платком. – Я тогда набрала корок, а теперь пригодятся.
– Это ещё зачем? – Белослава протёрла глаза, подумалось: может, со сна что перепутала? На что корки горелые сгодиться могут?
А Велимира словно мысли её прочла, зашептала:
– Слыхала поди: ручей Русалочий недалёко от дворца течёт. Коли одарить тамошних русалок – на кого укажешь, на дно утянут и защекочут.
Белослава вскрикнула, спрятала нос в одеяло. Повторила тоненько:
– Это ещё зачем?
– Вот простофиля! Ивана проучить!
– Ивана? – У Белославы глаза округлились, подальше отодвинулась от Велимиры. – На сына царского русалок вздумала натравить?
– Ну а чего, – подбоченилась Велимира. – Надо, чтоб последнего ума его русалки лишили. Защекотали чтоб до одури.
– Ты сама, Веля, последнего ума лишилась, – слабо ответила Белослава. – На что тебе это?
– А ну как царь-батюшка передумает? – опасливо прошептала Велимира. – А ну как опять решит, что полоумный этот царём должен быть, а не мой Ратенька?
Белослава нахмурилась:
– Так что ж, ты Ивана со свету сжить задумала?
Велимира закусила губу, побледнела. Придвинулась к Белославе:
– Шепотки всякое шепчут. Только со свету сжить всё же другое совсем… Нет… Я только хочу, чтоб защекотали его, чтоб язык отнялся, чтоб воды наглотался да совсем глуподырым стал.
Белослава качнула головой. Сказала решительно:
– Не надо так, Веля. Ничего он дурного тебе не сделал.
– Он не сделал – зато лягушка его подсуропила[181]! Не помнишь, как опозорила она нас перед царём-батюшкой? Неужто проучить не хочешь? Намучается с Иваном своим – будет знать, как жён царских обманывать!
Белослава хмурилась, наматывала кончик косы на палец.
– Не помнишь, как краснели перед батюшкой, как поносил он нас? – напирала Велимира. Разрумянилась, тяжело дышала. Кусала пальцы. – Такую рубаху только в чёрной избе носить! Такой хлеб только собакам на двор!
Так она похоже царя передразнила, что прыснула Белослава. Тут же зажала рот. Спросила:
– А корки-то тебе зачем?
– Так русалок разбудить в ручье, – досадуя на невесткину недогадливость, бросила Велимира. – Спят они уже, зима скоро. Караваем бы их будить надо, но мы с тобой корки им бросим: на них колдовство лягушкино осталось, да к тому же больно много чести девкам этим речным бесстыжим – караваем будить!
– А всё ж таки не по душе мне это, – вздохнула Белослава, теребя косу.
– Тьфу на тебя! – воскликнула Велимира. – Трусиха! Так и будешь под пятой у лягушки ходить? Изжить надо их, чтоб выгнал батюшка из дворца, чтоб мы тут первые были, а не дрянь болотная! Не смешно тебе, Белослава, не стыдно, что первая рукодельница да умелица из болота выскочила и нас с тобой, жён царских, за пояс заткнула?
– А если поймают? – шепнула Белослава. Пролетела тень по её лицу, заплескались в глазах тёмные искры. Может, Жела́на вспомнила, что на её руках глазки в последний раз закрыл…
– Языком трепать не станешь – не поймают, – отрезала Велимира. – Мы тут в своём доме, в своём праве. Мне и сны снились верные: как лягушку из дворца выгоняю, как ползёт от ручья тьма, глотает… Ивана… – Велимира захлебнулась, сжала виски ладонями. – Просто так, думаешь, снилось? Не просто! Знак это! – Закашлялась, покосилась на лукошко. Зашептала, озираясь: – А тьма-то… наползает всюду… Страшные сны… Ох, страшные…
Лодка покачивалась на прибрежной волне, к самой воде наклонялись ели. В берёзовом перелеске вздыхал мрак, зажигались звёзды над макушками сосен, а у реки под кронами, среди папоротников, светился ещё закат, и пахло отцветающим тихим днём: влажными травами, ягодным соком, бескрайним прохладным небом.
Дремали в зарослях домовые. Показалось Василисе, будто различила она в плеске вёсел шепотки теней с близкого Край-Болота; покорзилось, услышала голос Цыбы. Тоска пила сердце пуще, хлеще прежнего.
– Отчего пригорюнилась? – спросил Иван, отталкиваясь веслом от коряги.
– По дворцу батюшкиному скучаю, – тихо ответила Василиса.
– Если бы меня батюшка в лягушку превратил да в болоте запер – вот уж вряд ли я б по нему скучал.
– Ты так думаешь, оттого что каждый день с ним рядом, – раздумчиво молвила Василиса. – Каждый день его видишь, каждый миг с ним заговорить можешь и живёшь в доме своём родном. Но если бы заставили тебя отсюда уйти…
