…Как уехали царь со старшим сыном и свитой, поднялась метель. Василиса вспрыгнула на лавку, выглянула в окно. Всмотрелась в лес, вслушалась в далёкое лошадиное ржанье. Вот следы в неглубоком, таявшем под копытами снеге. Вот сухие ломкие травы, погибшие уж от ударившего мороза. Вот квёлая листва у ручья… По берегам клонятся к воде осины. Если бы ещё серебряные камешки в глубине, если бы ещё Темень-Горы вдали – точь-в-точь был бы Осинный ручей.
Вздохнула Василиса. Прислушалась. Там, в ручье, к которому подъезжали всадники, притаились русалки. Молчат, ладонью не плеснут, не засмеются. Редко русалки такими угрюмыми бывают. Угрюмыми да опасливыми. Сами боятся, а не уплывают, ждут чего-то… кого-то… Неужто всадников?
Василиса метнулась вперёд мыслью, приникла к русалочьим томным думам. Едва не запуталась в чешуе и косах. Смутно знакомое, заполошное мелькнуло, маково-расписное, завистливое. То и дело такое клубилось вокруг дворца, мало ли было завистников да насмешников. Василиса замерла, силясь разобрать русалочьи мысли. Берег… Леденцы-петушки – каждый знает, на них да на алые бусы русалки хуже всего падки. Шёпот над водой… Насурьмлённые брови, нарумяненные лица, в два голоса льстивые речи…
Василиса с досадой дёрнула головой. Год прошёл, а Велимира всё простить не может ни хлеба горелого, ни рубашки чёрной, ни того, что Иван до сих пор у царя в любимых сыновьях ходит, при батюшке живёт во дворце царском. И Белославу, тихую, кроткую, подбила помочь с русалками столковаться. О чём толковали-то? И ведь не поленились разбудить – русалки-то уж зимовать улеглись было. Ну-ка, ну-ка…
– Нет, нет, не станем царского сына в ручей утягивать.
– У него и жена-ведьма и оберегов видимо-невидимо.
– Царям иные песни поют, не наши.
– Да вы к тому же корками нас горелыми разбудили, караваем уважить не потрудились.
– А хороши таки рябиновые бусы…
– Нашими колыбельными царского сына не усыпить.
– Даже ежели хором станем…
– Даже ежели… Ах, как солнце горит, если на него через леденец глянуть! Ровно лаловое стекло!
– Ежели с Лозы русалок скликать, может, и осилим.
– Чего надобно-то? Усыпить да придержать али?..
– Коли «али» – княженики ещё короб снесите нам, да смоквы сушёной, да лалового стекла.
– А коли винной ягоды к тому принесёте, век ваш Иван песни наши слушать останется. Близок час!
Василиса, квакнув, соскочила с лавки. Если бы только ночь уж настала, она бы оборотилась девицей, затем горлицей. Сама бы полетела следом, остановила, остерегла. А лягушкой-то как беду отведёшь?
Со всей силы толкнулась в дверь. Выбралась из светёлки. От удара закружилась голова; Василиса едва по лестнице кубарем не скатилась, но всё ж извернулась, спрыгнула, поскакала к царицыным покоям. Лишь бы Гнева там была, лишь бы услышала, как скребётся лягушка липкими лапами, бьётся о дверь влажным телом…
Не у кого больше просить помощи. А ждать, пока сумерки лягут, нельзя. Скачет, мчится царёва свита к ручью, совсем близко уже. Утянут русалки на дно Ивана – и вышвырнут её, лягушку, из царского дворца. А там, за стенами, тьма и страх. Коли Ивана не станет, даже Гневе её не спасти, не спрятать.
– Гнева! – отчаявшись, крикнула Василиса из-за двери. – Пусти, Гнева!
Царица открыла дверь – косы не убраны, глаза выплаканы, – глянула на порог. Василиса запрыгнула в горницу, заквакала, задыхаясь:
– Велимира с Белославой русалок подговорили Ивана извести. У ручья. Вот-вот дотуда Иван доедет! Помоги!
– Да как я помогу, – нахмурилась Гнева, оглядываясь, затворяя дверь. – Разве что весть Милонегу послать…
– Как хочешь! – взмолилась Василиса. – Только спаси! Без Ивана мне тут не жить!
– Сама знаю, – процедила царица. Закатала рукава, косы перекинула за спину, прильнула к окну. – Что за ручей?
– К северу от опушки, совсем как Осинный у нас, в Тени.
– Русалочий, значит.
Гнева обернулась. Встретилась взглядом с Василисой. Увидала, как потемнели лягушачьи глаза, как плеснула из чёрных озёр Тень – родная, тихая, с потрескиваньем костров, с пересвистом в орешнике… Закрыла глаза. Отыскала мысленным взором сначала Милонега, за ним – Ивана. Сметко умчался вперёд: свита ещё едва из оврага выбиралась, а Иван верхом на коне уж влетал в ручей на всём скаку. А за корягами поджидали русалки – невесомые, невидимые, ледяные.
Гнева вскрикнула.
– Что такое? – вздрогнула Василиса.
– Не успеть. Иван уже у ручья!
– Пусти! Дай мне! Дай мне силу, помоги дозваться его!
Царица подхватила лягушку на руки, коснулась лбом бурого лба. Обе застыли. Василиса понеслась по тропке Гневиных мыслей, увидала Ивана. Вот летит на коне, держит поводья… Вот свистят у самого лица ветки… Вот уж совсем рядом, на крупе Сметка, сидит русалка – волоокая, златовласая. Кладёт руки на плечи, тянется к уху, нашёптывает…
– Иван!
Иван оглянулся – но не на Василисин голос, а на нежную песнь русалочью.
