По правую руку остывали улочки Крапивы-Града, по левую сосной и смородиной дышал лес. Чуть поглубже зайти – и совсем другие запахи будут, сырые, тёмные, но здесь, у городских стен, добрый ещё лес, тихий. Матушка об этом рассказывала да учила: если берёшь в лесу какую траву али цветок, не рви: аккуратно срежь или выкопай, а на полянке потревоженной оставь взамен или сахару кусок, или крошек.
– Позабыли об этом люди, – говорила матушка, – вот и осерчал лес, злым стал, дремучим.
– А почему позабыли? – спрашивал Иван. Забега́л вперёд, выглядывал заячьи следы, дикую землянику.
– Зла много стало, потемнели мысли, – тихо отвечала матушка, беря его за руку. – Не уходи далеко, Ванюша.
…Вот и берёзка, мимо которой хаживали вместе, на которую повязывала матушка цветные ленты в праздник. Совсем была крохотной берёза, ниже Ивана. А теперь под небеса рвётся, с подлеском шумит.
Заколыхались кусты, и выскочил на тропу мальчишка в мятой рубахе, полон подол яблок. Так прытко бежал, что не заметил сук, растянулся, яблоки рассы́пались по траве.
– Куда тебе столько? – усмехнулся Иван, протягивая руку.
– Амбарник[195] распоясался, – ответил мальчишка. Поднялся, подул на зашибленный локоть, встал на колени, принялся яблоки собирать. – Мышей привёл, муку попортил, тятьку тележным колесом зашибил. Задобрить надо. Мамка велела в лесу яблок набрать – садовые-то наши амбарник сгноил под лавкой. Да только толку-то!
Мальчишка махнул рукой, ловко вытащил из-под куста зелёное яблочко.
– Почему это? – спросил Иван, подавая ещё одно.
– Да потому, что не у нас первых амбарник колобродит. Уж в скольких деревнях так было, яблоком его не задобришь. Вот в Сусо́ловке-то девку в амбаре заперли на ночь, амбарник и отступил. И в Журавли́хе то же, и в Лисьей Горе.
– А с девкой что стало? – нахмурился Иван.
– Так задушил амбарник. Косой и задушил.
Говорил мальчишка деловито, весело, будто вовсе не было ему жалко девок ни в Сусоловке, ни в Журавлихе, ни в Лисьего́рье.
Иван укусил яблоко – крепкое, кислое, аж скулы свело. Спросил невзначай:
– И что же? Сами тоже девку в амбар запрёте, если яблоки не помогут?
– Запрём, – задорно ответил мальчишка. – Мы уж с Проку́дой вызнали, где щёлочка есть, посмотрим, что там за амбарник такой! Завтра ночью и поглядим.
– Откуда будешь-то, малец? – с нехорошим предчувствием спросил Иван.
– Из Больших Тетёр.
Завтра ночью… Что ж, раз случилась такая встреча, придётся наведаться завтра в Большие Тетёры к вечеру. Посмотреть, что за амбарник такой. Наверняка никакой не амбарник, а мужик хитрый: нагонит на село страху, нашепчет, чтоб девку в амбар заперли, а сам там схоронится накануне, поглумится да задушит. Развелось таких хитрецов видимо-невидимо, ещё матушка о таком батюшке сказывала.
Большие Тетёры стояли недалеко: три версты лесом, родничок, поле перейти – вот и околица. Иван явился в сумерках, чтоб лишние глаза не приметили. Подошёл задами к амбару: там уж собрался люд, кто с вилами, кто с топором. На амбарника ль с топорами пойдут? Или против девки вилы схватили?
А девка уже билась, голосила в крепких руках: наряженная, в белой рубахе, в вышитом сарафане. Сироту, поди, взяли да отправили на погибель. Толпа свистела, ругалась. Плакали с краю бабки.
Догорало солнце, злой краской ложилось на тот амбар. А у стены, в тени, уж примостились мальчишки: Иван прищурился, узнал среди них давешнего знакомца. Проверил топор за пояском, огниво в кармане; отступил в густую дубовую сень. Тоскливо вздохнул: хорошо бы оставили девку в амбаре да разошлись. Да куда там… Когда втолкнули плачущую девицу внутрь, подпёрли двери тяжёлой бочкой, – только прибыло толпы. Правда, притихли: вслушивались, что там, внутри. Но одни всхлипы доносились, ничего больше. Хитрец, поди, тоже выжидает, пока разойдутся…
Наконец село солнце. Потянулись мужики и бабы к своим дворам, одна ребятня осталась, но вскоре и тех поубавилось. Тогда Иван скользнул бесшумно к задней стене. Примерился, как лучше ударить. Добрый амбар, так просто не проломишь… Занёс топор – услышал изнутри стук. За ним – новый стук, громче. Наконец загрохотало внутри, будто и вправду амбарник колёса со стен швырял. Потом закричала девка, а через миг крик оборвался, и зашуршало не то по стене, не то по полу. Метнулась тень по брёвнам, стих приглушённый всхлип, Иван ударил со всей силы и принялся яростно рубить щель, чувствуя, как липнет к спине тесный Алёшкин армяк. Хорошо, что ветер стоял, гнул деревья; гудели стволы, в амбаре грохотало, и мальчишки, кто и остался, побаивались подойти. Давешний паренёк с приятелем и то отступили, отбежали к домам.
Наконец стена поддалась, Иван сквозь кривую дыру нырнул внутрь. Две пары глаз глянули: испуганные и пустые-злобные. На миг стих грохот, будто даже ветер помедлил.
– Так вот, значит, какой амбарник завёлся, – кивнул Иван, тяжело дыша. Поднял топор.
– Не подходи, – выдохнул мужик. Стиснул девку. Был он кряжистый, бородатый, глаза сверкали, как у хмельного, до краёв налиты злобой.
Иван подходить и не думал: придётся драться – ни за что ему не сладить с «амбарником».
