Василиса взяла его руку, прижала к своей щеке.
– Иван.
«Зови к себе! Останавливается его сердце! Зови!»
– Иван!
Приникла ухом к его груди. Путаясь, расстегнула золотые пуговицы-гирьки, распахнула кафтан, изо всех сил прислушиваясь… Едва слышно билось сердце.
– Проснись же, Иван! Уходи из воды… Не там твоё место! Здесь твоя жизнь!
«Человечье у тебя сердце, девонька! Девица ты, не лягушка!»
Иван вздрогнул. Из-под закрытого века выкатилась слеза, скользнула по щеке.
«Щепочка у тебя осталась времени, Василиса!»
Василиса выпустила его ладонь, прижала руки к лицу. Щёки горели. Умрёт Иван – и ей конец, и Гнева без надежды останется… Как быть? Что делать?
«Ядовиты поцелуи русалочьи».
Василиса схватила чашу, выпила остаток через край. Обожгло нёбо, губы, будто калёное железо поцеловала.
Глубоко вдохнула ночное предзимнее марево. Наклонилась к Ивану, коснулась губ. Не отрывалась, пока не перестало жечь, пока не ушло колотьё в пальцах, пока сердце её не забилось ровно, не успокоилось, – а Иваново, наоборот, птицей вспугнутой не встрепенулось, не застучало о рёбра, вырываясь.
– Тише, тише. Тише, Иванушка… Возвращайся. Иди… плыви… на голос мой.
Василиса прислонилась к брёвнам. Закрыла глаза. Нащупала Иванову руку, задремала, дыша тяжело, часто, чутко прислушиваясь сквозь дрёму. Очнулась от чужого взгляда. Вздрогнула: батюшка глядит!
Распахнула глаза – и опустились плечи, вздох вырвался из груди, страх разнял когти. В сумрачной светёлке глядел на неё Иван, бледный до синевы, молчаливый, статный. Звёзды путались в его мокрых кудрях, брови хмурились, глаза сверкали.
– Что со мной? Что со мной было, Василиса?
– Тише, тише… Плыви… на голос мой… Всё хорошо будет. Всё ладно.
А за переходами да коулками прислушивалась к дворцовой суете Гнева. Вот лекари у светёлки топочут… Вот бабка слепая из Сахарной слободы… Шепчутся, гадают… Услышала наконец: ровно бьётся сердце Ивана. Оклемался. А у самой до сих пор мушки вились перед глазами. Пронеслись, разгоняя мельтешенье, царская свита, берег, овраг, Милонегов фарь. Иван верхом на Сметке в Русалочьем ручье… Вспомнилось, как бывала там, у заводи, в прежние времена: хаживала вечером, до свадьбы ещё, потом – с сыновьями. Ни разу они русалок не встретили, хотя мо́лодцы её – что Милонег, что Ратибор, что Драгомир – загляденье да и только.
А когда Ратибор и Драгомир малы были – ходили туда с няньками, с сенными девушками, а то и вовсе одни втихомолку.
С няньками садились в теньке у ручья, раскладывали на траве льняные полотна, выставляли морсы, кулебяку, пастилу, яблоки. Гнева глядела, как делили сыновья клюкву да смокву – светлая голова да тёмная, – и теплело внутри, радостно кололо, будто глотнула кваса, будто золотую птицу взяла в руки. Светлая голова да тёмная, золотое пшено да лесной мох, ясные глазки да тёмные очи. Клала ладони на головы сыновьям, привлекала к себе, пела Златины песни, рассказывала об Осинном ручье, о Сизой речке и о Дверь-Море. Девки затихали, няньки возиться переставали с утиральниками да с плошками – слушали…
А когда втроём с сыновьями хаживали к Русалочьему ручью – учила Гнева Драгомира и Ратибора собирать травы.
– Не всякий цвет обычному человеку покажется. Бывают такие, что только чародеям, лекарям да зелейникам дадутся.
Ратибор рассматривал листья, перебирал стебли.
– А ещё такие бывают, что по земле ходят, кричат, плачут али смеются тихонько, говорят меж собой и вид меняют.
Драгомир с мечом деревянным возился, рубил репей.
– Белый таленец найдёшь – зверей да птиц понимать сможешь. Адамова голова храбрым сделает и раны вылечит. Расковник[193] любые замки отомкнёт, от дурного глаза защитит. На старых селищах[194] растут эти травы и на заповедных лугах.
Сыновья вглядывались в дальний лес, ёжились, жались к матери.
– А вон в жимолости дрозд стучит. Головка у него красная, горло белое, перо чёрное, а косточки поведать могут о прошлом и о грядущем.
Испуганно глядел Ратибор, а у Драгомира глаза блестели:
– Как, матушка? Расскажи!
– Незачем такие страсти, матушка! Покажи лучше, как оберег из одолень-травы сплести!
Показывала Гнева Драгомиру гадания, Ратибору обереги плела, Тенные веснянки пела, кормила ягодами, вышивала обоим обережных птиц по рукавам, по подолу.
С полуночи не спала Василиса. Обессилела Горицвета, тревожился Кощей, тени истомились от детского плача. Цыба качала колыбель, ворчала, серебряные пуговицы подкладывала под подушку. А Вася плакала, захлёбываясь, горше и горше – как проснулась в полночь, так не могла успокоиться. Под самый рассвет только затихла – обхватив материн палец, когда положили в колыбель алый цветок.
– Ишь как горько ревела, – прошелестела Цыба, – словно – будущее видала.
Застыла Горицвета. Замер Кощей. Уснула наконец Вася.
