– Да за что прости? – хмуро спросил Иван. Сел рядом, осторожно разжал Васины пальцы, забрал пустую канопку. – Дрожишь опять…
– Вспомнилось, – сглотнув, шепнула Василиса. Отвела глаза. – Вспомнилось, как кончились тихие дни в Тени. Ни с того ни с сего всё вышло. Вот с матушкой гуляла – а вот пришёл батюшка, и… Всё, что дальше было, будто мушка на солнце: вспыхнет – погаснет. Камешки помню… Одолень-траву на болотах… Журавли кличут. А потом… батюшка взял за руку, поцеловал… Говорил что-то, ничего не помню… Весь мир разросся, холодно стало, холодно-холодно. Ни огня. Ни звёздочки.
Ухнул на суку у дворца филин. Василиса глянула на Ивана. По-прежнему чёрными были её глаза, чёрными до дна. Может, зло земное, шедшее из Солони в Тень, такого бывало цвета. Может, ночь тёмная. А может, глубина болота, видная из-подо льда, оттуда, где только рыбы да корни, где не страшно уже, потому что заканчивается вместе с воздухом у попавших туда и страх. Там только вечный сумрак, судьба дочери смертной да бессмертного. Ни одной буре не дойти на чёрную глубину.
– А потом я уснула, – спокойно молвила Василиса. Устремила взгляд за окно, в шумную ночь, где зима убивала осень. – Проснулась лягушкой на болоте. Утро стояло. Туман. Птицы кричали, а неба видно не было. Еловые лапы, осина, болотные травы. Хрустнула ветка – батюшка уходил. В следующий раз я его только весной увидела. Всю зиму проспала. Страшно засыпать на болоте… Боязно не проснуться.
Замолчала Василиса. Молчал и Иван. Промчались под гору к Рыбной слободе сани, кто-то засвистел, засмеялся, и снова смолкли человечьи звуки, остался один снег. Будто и царский дворец, и Крапива-Град оказались в само́м безвременье, чрез которое покидает зло земное Солонь, уходит в Тень. Там не страшно, там вечно темно, тишина и сыро, белый ветер шумит над снежным полем. Сеет крупа, режет глаз, и белые великаны поднимаются против любого, кто дерзнёт возвратиться в Солонь, единожды ушедши.
– Так почему Кощей тебя в лягушку превратил всё-таки? – спросил наконец Иван.
Поднялся, взял с лавки тяжёлый платок. Набросил Василисе на плечи. Она будто и не заметила, не услышала; всё смотрела в окно, в метель. Тоскливо вздохнула:
– А какое над Тенью небо! Какие звёзды… Слаще хлеба, чем у батюшки, не едала. Тише, чем во дворце, никогда не было на душе. – Василиса круто обернулась, платок упал с плеч: – А пока дремала на болоте, пока боялась каждого шороха, пока каждый шаг чужой вымаливала, всё мечтала, как вернусь домой. Поначалу грезилось: пробегусь по тропкам, Веню схвачу, на башню заберусь, дождь встречу… Потом – как усну на своей постели при белой свечке, под матушкины песни. А потом думала: я ведь знать не знаю, что с матушкой. И батюшки прежнего уже нет. Только тот есть, который меня в лягушку превратил и в болоте запер!
Василиса поднялась, тяжело дыша. Темень в глазах сгустилась, из ночных снегопадов грянули седые грозы. Опустила голову. Глухо договорила, глядя на платок на полу:
– Не тягаться мне с ним. Сильно его колдовство. До сих пор днём человеком быть не могу.
– Так, может, других травников поискать? Ведунов, знахарок? Может, знает кто, как тебе человечий облик навсегда вернуть?
– Я сама знаю. – Криво улыбнулась Василиса, поднялась, принялась ходить по светёлке. – И батюшка знает. И тебе я уж говорила, Иван, да ты не услышал…
Снова села она на лавку. Выпрямилась, взяла свечку, поглядела на Ивана поверх пламени.
– Батюшка, когда меня в лягушку превращал, тропинку в обход колдовства оставил. Крепко меня заколдовал… Если бы Гнева не сумела стрелу зачаровать, не сумела живую и мёртвую ворожбу огненную-родниковую пустить на то, чтоб чары батюшкины подточить… Ни за что бы ты со мной не заговорил, не увидел бы меня, даже если б вышел к болоту. Батюшка позаботился, чтобы никто меня не заметил, никто слова не сказал. Чтобы никто, кроме него, даже случайно этой тропинкой пройти не смог.
– Что за тропинка?
Василиса опять улыбнулась – криво, тревожно.
– Батюшка меня своей любовью заколдовал. Любовью и расколдовать можно. Поцелует меня с любовью – и быть мне человеком.
– А если не он поцелует? – спросил Иван, нагибаясь за платком. – Если другой?
– Да хоть кто, – со смешком ответила Василиса. – Лишь бы с любовью.
Иван протянул ей платок. Василиса опустила свечу на пол, поглядела на Ивана сверху вниз. В глазах плясало пламя. Улыбнулась наконец по-человечьи, мягко и горько:
– Ничего не выйдет, Иван.
– А всё-таки…
– Ничего не вышло, когда я отваром Гневиным тебя поила. Русалка, что тебе сердце заморозить хотела, – и та тебе милее меня. – Василиса вскинула руку, приложила палец к губам. – Я тебе надобна была, чтоб никто не трогал, чтоб царь на престол взойти не заставил. А ты мне – чтоб отогреться в тени царицы, в себя прийти, не боясь батюшке попасться или от холода помереть.
