– Принеси-ка ещё свечей.
Иван ушёл, а когда вернулся – безо всяких свечей было светло, стелилось серебряное сиянье от вставшей среди горницы Василисы. Всякий день, как приходила тьма, видел Иван её девицей – всякий раз закрывал глаза, ослеплённый.
Василиса подошла, забрала высокую свечку. Тронула ладонью – загорелся белый огонь. Василиса опустилась на пол, провела свечой над картой. Капнул и застыл светлой слезой воск в лесах у Крапивы-Града.
– Вот тут Край-Болото, Иван. Только его ни на каких картах не рисуют и не нарисуют никогда.
– Не из него ль Кощей на торг-то тогда явился?
Василиса вскинула голову, оглянулась. Сверчок умолк и тотчас застрекотал встревоженно, заполошно.
– Не надо батюшку по имени поминать.
– Да если он тебя и сыщет здесь – как доберётся? – Сковырнул Иван ногтем остывший воск. – Сама говорила, над Солонью он не властен. Увидеть увидит, а добраться не сможет.
– Никак ему не добраться, твоя правда. А всё же… Добралась как-то до Солони его книга, оказалась в царской книжнице. Кто знает как.
Иван свернул карту, положил на лавку. Глянул на Василису.
– Не печалься. Всё разрешится.
– Да что разрешится? – грустно усмехнулась она. Сверкнула влажными очами: – Если б я сама ещё знала, что́ разрешиться должно! Злюсь я на батюшку. Гневлюсь! Но и тоскую… тоже… А порой словно и вовсе не чувствую ничего. – Вставила свечу в подсвечник. Сказала тихо: – Почивать пора. Тебе завтра подниматься до солнца.
– А ты?
– А я посижу ещё, Иван, в окно погляжу. На карте Край-Болото не начертают, но глазами разглядишь из любой дали, коли сердце подскажет.
Затемно ещё постучал в двери Алёшка. Иван едва глаза открыл, а Василиса так и просидела у окна всю ночь, вышивала на его кафтане птах обережных. Провожая, велела:
– На рожон не лезь, судьбу не испытывай.
– А ты не тревожься больно. Чай, не к батюшке твоему едем. Чай, по Солони только.
Поправила Василиса воротник Ивану, вздохнула.
– Доброй дороги тебе.
Дождавшись, пока скроется с глаз посольство, позвала негромко:
– Мамки-няньки! Летите вслед, сберегите от бед!
Нехорошо, холодно зашлось сердце. Василиса затворила двери, а там уж и зорька глянула. Лягушка вспрыгнула на лавку у окна и принялась ждать.
Скрипели полозья. Тяжело грела меховая полость[197], ветер щипал щёки. Под самый рассвет выехали из Крапивы-Града послы; серебрился снег, и сани летели легко, мягко.
– По такой погоде поди чуть за полдень доберёмся!
– Ты уж, Влас, не ври, за полдень туда только Кощей на своих тенях долетит.
– Али матушка-царица наколдует туч, встанет на них, ударит посохом и враз в Серебряной очутится.
– Хватит тебе, Еме́ля, сказками Ивана Милонежича потчевать. Он человек учёный, в чёрные чудеса не верит.
– Да как тут не верить, когда что ни осень – суховей с искрами, что ни сон у ведуньи – то про конец царства?
– Так и не верить. Работай больше, спи крепче – не будут тебе такие сны сниться.
– Так не мне снилось – ведунье!
– Какой ещё ведунье?
– Бабке Мака́ре.
– Ба-абке! Ма-ка-аре! Ты ещё ясно солнышко послушай али тёмну ноченьку. Они тебе и не то расскажут.
– Вот смеёшься ты, Бла́горь, а ведь и правда так. Спроси прадеда, коли жив, – так ли раньше было? Сколько сеяли – столько жали. Прузи[198] видом не видывали. Ии́збы что ни год не полыхали, и по деревням нечисть не шаталась.
– Ещё нечисть припомни! Мужики напьются, куролесят с немытыми рожами, вот тебе и нечисть.
– Хорош горланить, – велел возница. Обернулся, погрозил через плечо: – Али забыли, кто с нами? Ты, Иван Милонежич, не серчай, суеверные у нас мужики да говорливые хуже баб, даром что из приказа посольского.
– Я и не в обиде, – ответил Иван. – Новости послушать – дело хорошее.
– Если б новости! Звон да брехня.
– Брехня брехнёй, а вот предсказала ж бабка Мака́ра, что невестка у царя явится из боло…
Кто-то охнул. Смолкли мужики. Возница закаменел спиной, а шустрый Емеля прикусил язык. Выдавил:
– Иван Милонежич, пощади дурня.
Видно было по лицам: до смерти перепугались посольские. По всему граду слухи ходили про суженую старшего сына царского. На пиру-то свадебном девицей, говорят, была, а по дворцу лягушкой скакала. Но никто из посольских своими глазами её не видел, и ясно было: страсть как мужикам любопытно из первых уст узнать, девица всё же, али лягушка, али волчица, али жар-птица, али ещё какая неведомая зверушка?
Иван натянул полость повыше: прохватывал уж мороз. Обернулся на меркнувшие вдали башни Крапивы-Града. Когда снова глянул на мужиков, те белые сидели, будто враз инеем обметало. А Емеля землистый стал, словно над ним крышку гроба заколотили. Ещё бы. Царского сына обидеть.
Иван закрыл глаза. Вспомнил почему-то Василису, её очи-озёра. Вспомнил прошлую зиму, светлое Край-Болото. Вспомнил, как взял в руки лягушку. Как Василису на свадьбе в первый раз за руку взял… Улыбнулся и попросил:
– Расскажите-ка лучше, что за Серебряная такая. Что за народ там, чем промышляют, о чём кумекают. А то ведь толком я о них ничего не знаю, а убедить должен, чтоб не огнём и мечом рудники ставить, а мирно, по уму, для всех с выгодой.
