Мужики переглянулись. Выдохнули. Возница перекрестился незаметно, подстегнул лошадей. Те заржали, пошли шибче.
– Ну, значит, дело такое, – не веря ещё, что пронесло, затянул Евсе́й, главный после Ивана в посольстве. – Деревня – в два десятка дворов. Бабы работящие, девки справные. Мужики – рыболовы дивные: сома, говорят, позапрошлым летом поймали в девять пудов[199]. Есть умельцы по лозе: корзины плетут, лапти, потешки. А один, говорят, цветы делает и птиц – ровно живых.
– Да. Тихоми́р-паренёк у них там живёт на отшибе с бабкой. Плетёт цветы, песенки попевает. Бабка его поделки продаёт на торгу да купцам. Купцы в Серебряную ради лозы-то и приезжают, а кое-кто – ради Тихомировых птиц. Увозят их в само Заиревье.
– Ишь как, – хмыкнул Иван.
– А песни какие поёт, – подал голос Емеля. Шёпотом подал, весь ещё бледный, что армяк старый.
– Вот, Иван Милонежич, и послушаем, – добавил возница. – Лошадки-то, правда, как идут! Будто дунул кто в спину, чтоб ветерок подгонял, чтоб снежок ложился. Не к полудню, конечно, но к сумеркам доберёмся. А в полдень в Больших Чутыря́х постолуем. Какие там голубцы бабы стряпают! Таких поди и во дворце царском не бывает.
– Уж поди, – согласился Иван, глядя сквозь дни на голубей да горлиц, выпорхнувших из Василисиных рукавов. А потом расслышал вдруг: «К сумеркам доберёмся». Вспомнил, что увидит Василису только на вторые сумерки после нынешних. И надвинулись тучи на тихое солнце, и словно темней стало, тревожней и тише.
Серебряная встретила белыми крышами, лютой вьюгой, но вперёд них встала кривая туча. Ярилась, будто кого живого внутри заперли. Бесновался пленник, пускал зимние молнии, метал чёрные лоскутки по небу. Стиснуло в груди, пока проезжали под тучей, дышать тяжело стало, одолели дурные мысли. А ну как хлынет снег, али град, али глухие камни, погребёт посольство да всю землю кругом… А ну как не дождётся его Василиса… А ну как раздумает батюшка насчёт Ратибора…
Только перед околицей отпустило посольских. Встретили царских посланников, отвели в избу, отогрели. Предлагали в баню да почивать, но Иван торопился на рудники. Ни часу лишнего не хотел задерживаться, хоть и добродушными были местные мужики, справными – бабы, улыбчивыми – прислуживавшие девки, и всё кругом искрилось снегом да серебром.
«Может, оттого Серебряной и прозвали, – глядя на снег на коньках крыш, подумал он. – А вовсе не из-за рудной жилы. Когда избы первые тут срубали, про руду-то небось слыхом не слыхивали».
После гуся, томлёной медовой репы и ржаного киселя сыто, нехотя двигалось по морозной улочке посольство. До жилы было неблизко, путь лежал к чаще. Лесная тень опускалась на дворы, а за чёрной околицей, там, где смолкали деревенские звуки, – росла, подавала голос недобрым шумом, перезвоном зимнего голодного бора. К тому времени, как дошагали до места, и у послов, и у провожатых покраснели носы и щёки, заиндевели брови.
– Вот, значит, Иван Милонежич, тут жила, – показывая разрытую, припорошенную снежком землю, сказал Евсей. Раскидал сапогом ледяные комья, снял рукавицу. Морщась, поднял пригоршню земли вперемешку со снегом. – На самую поверхность выходит. Даже этак, рукой загреби – блестит серебро.
Иван вгляделся. И вправду поблёскивали искры: белёсые, прозрачные, будто мушки таяли на свету.
– Тут, значит, сторожку поставим. Стройку развернём. А здесь копать надо будет – но неглубоко, у самой поверхности серебро-то…
Иван зачерпнул ладонью земли и снега, поднёс к лицу. Вдохнул слабый снежный запах, перемешанный с сырым землистым. Улыбнулся искорке серебра, поймавшей проскочившее солнце. Подумал-подумал и сунул серебряный снег с землёй в карман.
– Ну, посмотрели – так пойдём, что ли, к людям потолковать? – окликнул Влас.
Иван молча глядел на снег, не слыша. Совсем другое маялось в голове, светлое что-то, давнее. Вспоминались звёздочки из окна матушкиной горницы. Вспоминались далёкие царства… «Всё твоим будет, царевич мой».
Да не нужно ему ничего. Хотел бы весь век прожить в своей светёлке. Вот бы ещё Кощей о Василисе позабыл, вот бы с ней вместе можно было по лесам, по лугам, по снежным еланям гулять, возвращаться в светёлку без пустых мыслей, без лишних страхов. Вот бы сама она ещё оттаяла… Невесело улыбнулся Иван, чувствуя, как холодит снег сквозь одёжу; поднял голову – а на него уж и мужики глядят не то с испугом, не то с почтеньем. Будто на прокажённого.
– Что такое?
– Пойдём к народу, Иван Милонежич. На торжище собрались уж.
– Пойдём, раз так, – согласился Иван. Не хотел уходить: веяло от снега светом, лёгкостью; словно к ране, к больной душе приложили тряпицу, смоченную в целебном отваре.
Здесь, в Серебряной, снег был всюду. Никто его не убирал, не мёл начисто дворы, как в Крапиве-Граде. Не скидывал с крыш, за околицу не выгонял. Здесь снегу было раздолье, и одно только его неволило – небо, с которого этот самый снег и летел не переставая.
