Как въехали в город – отпустила тяжесть на сердце и чужой взгляд словно бы притупился. Тот, кто глядел, никуда не делся, но остался там, в лесах, за запорами и тугими створами, за высокими стенами Крапивы-Града.
Хоть вернулись затемно – на Красном крыльце сам царь встречал посольство. Иван выбрался из саней, протянул батюшке завёрнутую в тряпицу серебряную крупу:
– Сам видел, почти на земле лежит. Хороший будет рудник, батюшка. И народ не против. Только церковь просят поставить, житницы да овины починить.
– Будет им церковь. И житницы будут, – кивнул Милонег, а сам поглядел вдаль за Иваново плечо. – Главное – ты целый вернулся. – Махнул рукой, отпуская посольских. Наклонился к сыну, шепнул: – Сердце маялось.
Иван встретил мутный отцовский взор; заметил, как скользнула искорка по венцу; вспомнилось: «А я тебе говорю – царь. Потому что ты царь».
Показалось, будто дрогнуло что-то в глубине батюшкиных очей.
– Иди, Иван. Извелась без тебя Василиса.
– А чего ж извелась? Как обещали в три дня обернуться – так и оберну…
По глазам понял: не ладно что-то. И поднялось в памяти:
«Семьдесят семь седмиц ты по тропам колдовским хаживал».
Только в этот раз не одно пёрышко, видать, заплутало, а целая птица.
– Батюшка! Что случилось? – только и смог вымолвить. – Сколько ж нас не было?
– Месяц почти, – проронил царь. – Я уж послов из Табунов Медных повесить успел… Ну, иди. Завтра обо всём расскажешь, ежели живы будем.
– Да что такое с тобой, батюшка? Сам не свой, будто примороженный! – воскликнул Иван.
– А ты обернись, – попросил царь.
Иван обернулся – и увидел за лесом, с той стороны, откуда посольство прибыло, чёрную мглу. Будто туча, что клубилась над чащобой у Серебряной, за ними следом домчалась, на стольный град метила налететь. – Говорят, всё зло земное из Тени прорывается.
– Сказки это, – твёрдо молвил Иван. – Сам говорил, батюшка, сказки всё это.
– Я бы и рад, чтоб так, – глухо ответил царь. Повернулся и ушёл во дворец, стуча посохом по мраморным стылым плитам.
Иван бросился следом, но словно исчез, истаял царь: не было его в просторных сенях. Два десятка дверей молчало по бокам, в любую мог свернуть. Но ни одна петля не скрипнула, Иван это точно слышал. Да и что царю в людской делать да в поварне?
Ни души не было на знакомой высокой лестнице, ни души – в закоулках, в горницах, в тёмной гриднице. Еле теплились свечи, и дрожали цветные стёкла, воя от ветра. Старой дорогой, чуя, как невпопад встревоженно бьётся сердце, побежал Иван по пустому дворцу: по лесенкам да коулкам, по кутям да переходам к широким лестницам, к золочёным покоям.
Подбежал, задыхаясь, к родной двери. Толкнул. И встал, ослеплённый. Василиса ждала у окна, шли от неё тёплые волны, тихий яблочный дух, будто по золотому саду гуляли они вдвоём.
Василиса замерла на миг. В глазах полыхнула страшная надежда. Воскликнула глухо, сдерживая голос, как птаху:
– Иван!
Он шагнул в светёлку, распахнул руки. Василиса бросилась ему на грудь.
– Думала, никогда уже не вернёшься. Чувствуешь, тьма идёт? Тень едва-едва зло земное удерживает… Это всё из-за нас с Гневой, оттого, что мы тут! Близок час… Ах, Иван! Что же делать?
– Подожди, – попросил он, согревая её ледяные пальцы. – Сама говоришь, утро вечера мудренее. Видишь, вернулся я, пусть и хотели меня опять заплутать: то ли царица, то ли батюшка твой, а то ли ещё кто. Вернулся я. Здесь я, с тобой, Вася.
Василиса сжалась, закрыла глаза.
– Мне самой возвращаться надо. Хочу не хочу, могу не могу, а надо, иначе…
– Да как ты вернёшься?
– Не знаю, – прошептала Василиса ему в плечо.
Иван прижал её к себе, провёл по косам ладонью.
– Не плачь… Не плачь, Василиса. Придумаем что-нибудь. А ты погляди пока, что я привёз.
Полез в карман за лозовой птицей, но пальцы вновь нащупали вовсе не то, что искали. Прохладный рассыпчатый ком вперемешку с серебром да снегом. Иван достал, поглядел на свет:
– Ишь, до сих пор не растаял.
– Что это? – спросила Василиса, глядя на землю в Ивановой ладони. – Откуда?
– Да с опушки у Серебряной. Зачерпнул землицы, там серебро прямо под ногами лежит. Сунул в карман и забыл, а она так и не потекла, не стаяла.
Василиса протянула руку, коснулась жеми.
– Можно?..
– Да бери! Только на что тебе? Я серебра самого настоящего привёз, вот, погляди…
Василиса приняла землю в ладони, поднесла к лицу. Вдохнула. Серебряные искры засияли в её глазах, будто на звёздное небо смотрела. Снег в руках растаял, земля почернела, засверкало серебро.
– Мокрым камнем пахнет, – вздохнула Василиса, но будто не Ивану говорила, не себе даже. Будто далеко-далеко слала тихие слова. – Ничто так больше ни в Тени, ни в Солони не пахнет. Ничто так больше не сверкает, кроме Сердца-Камня в батюшкином венце… – Подняла на Ивана глаза – сияющие, полные ужаса. Сказала упавшим голосом: – Не может быть, чтобы случайно это. Выходит, пришло время.
