Насупилась Василиса. Так посмотрела на миску с мёдом, что ясно стало: доберётся как пить дать.
Застучали шаги по плитам, вошла Гнева. Держала она у груди льняной мешочек.
– Гневушка! Яблоки принесла? – встрепенулась Горя.
– Лучше, – засмеялась Гнева. – Яблоки тебе и тени соберут, а я свечи принесла особые.
Вынула из мешочка тонкие свечи, но не те белые, что повсюду во дворце горели, а рудые и жемчужные. Кликнула огоньки – те заплясали, освещая поварню серебряным да червлёным. Кругом сгустился мрак, только свечи да огонь в печном горниле спорили с темнотой. Потрескивали дрова, шумела в Темень-Горах метель. Оглянулись Таньява, Горя и Злата на свечи, очарованно замерла Василиса, забыв о мёде.
Гнева повела рукой – разгорелись огоньки ярче. Повела рукой Василиса – вспыхнули свечи, заплакали воском, прогорели тотчас. С шипеньем погасли, а следом и в печи умолкли поленья. Погрузилась поварня во тьму, вокруг завыла вьюга, и в восемь глаз уставились подруги на дочь владыки Тени.
Задремала Василиса, раскинувшись на траве, устроившись головой на коленях у матушки. Горицвета вплетала ей в косу лютики, отгоняла мошкару. Гнева сидела рядом.
– Гневушка… Ведь опять вчера было.
Давно сошёл снег, слабенько зацвело разнотравье, а всё холода держались. Вынула Гнева тёплый платок, накинула Василисе на плечи.
– Опять?..
Горицвета поправила платок, укутала дочь. Сказала нарочито-спокойно:
– Опять. Да и теперь тоже… Посмотри на цветы.
Гнева огляделась растерянно. И вправду: всюду по одному-два цветочка, и то на солнечном месте, а вокруг Василисы – клевер, ятрышник, лютики, колокольчик: звонкие, яркие, словно в середине ласкового горячего лета.
– Думаешь… дар батюшкин передался? – шёпотом просила Гнева.
– Да тут уж и гадать не приходится, – грустно улыбнулась Горицвета.
– А сам он?.. Владыко сам что говорит?..
– Тревожится он, – опустила голову Горицвета. – Я ему не сказывала ничего… И он мне. Но вижу, что тревожится сильно… Отчего – не знаю… Боюсь за него. И за Васю боюсь… Нет. Нет, не стану ему ничего сказывать…
Как пришло наконец тепло, снова сели в саду в Темень-Горах. Бегала Василиса вокруг с деревянной лошадкой, Злата с Таньявой плели из лозы птиц, а Гнева лошадке Василисиной венок готовила. Вели на четыре голоса:
Шумели вишни, овевал ветер лица и руки, хорошо было в тени дворца.
Смеялась-заливалась Василиса. Поймала её Гнева, поцеловала, шепнула что-то. Надела венок лошадке на деревянную гриву.
Смеялась-заливалась Вася, так расшалилась, что упал венок с лошади. Василиса подняла и себе на голову надела. И засияли цветы золотые, а следом пошёл слепой дождь. Выбежала на небо радуга, сверкнуло солнце – ярче, чем Сердце-Камень. Все пятеро зажмурились, ослеплённые. А когда открыли глаза – не было рядом Гневы.
А Василису влекло по изнанке Солони, над колокольнями, крышами, куполами; в мгновенье проносились сёла и города, пашни и радуги. Шумел ветер, рассеивая глухую тучу над Крапивой-Градом, мелькнул Медвежий угол, деревни окраинные, поля, стойбища Медных Табунов, с которыми Милонег Всеградыч воевать собрался.
Страшно было и радостно, и надежда, самая ясная, разворачивала в груди крылья – там, где у Ивана в тот же миг выжигало всё тёмным пламенем. И на миг этот, растянувшийся и счастливый, отступали тёмные мысли, близкие грозы. Совсем уж рядом была Тень: тихий свет, заветные звездопады. Чёрные ели качались на полянах в Чернь-Боре… Замерла, прислушиваясь, не веря, седая Цыба; вот уже свечи мелькнули в окнах батюшкина дворца…
Сладко схватило сердце: совсем рядом темнел дворец. Жаль было Ивана оставлять одного, жаль Гневу – так и не исполнила уговор Василиса, не помогла ей вернуться. Но увидев знакомый двор, обо всём забыла, рванулась к тому, по чему истосковалась за век. Последним наваждением, эхом Солони полыхнула вспышка – давняя, ледяная; повеяло от неё Гневой, и болотом, и батюшкиными слезами…
Сердце заколотилось от страха, камнем пошло вниз, Василиса полетела следом. Миг ли, два ли, метнулись врассыпную мелкие тени, – и упала батюшке на руки на крыльце родного дворца. Повеяло сухим, сказочным, страшным. Тяжёлый плащ накрыл сенью, будто крыльями, и шумно стало в груди и вокруг. Словно вся Тень радовалась, что царевна вернулась. Словно запели все здешние птахи, словно все птицы, которых Деян погубил, вылетели на поля Тени, неся весну.
