Василиса встретилась глазами с отцом, и в мгновенье мелькнули тоска и болотный край, Крапива-Град и выстывший дворец, пропавшая Гнева, угасшая Горицвета, Аистова башня, пустые тропы, холодные вечера, облетающие леса. Бесконечные ночи. Отчаянное колдовство, призванное защитить и дочь, и Тень, да навлёкшее одно горе. Долог был век друг без друга, да всё осталось позади.
– Батюшка, – прошептала Василиса, и сердце забилось чаще, ноздри раздулись, вбирая Тенные запахи, глаза посветлели от век не виданного здешнего неба, в руки вернулась сила – настоящая, а не та, что в Солони еле-еле плескалась. Память хлынула шёлковой волной, широким потоком. Память – любовь – и гнев. Хоть и знала теперь, для чего отец сделал то, что сделал, всё равно не выдержала. Выговорила: – Батюшка. Зачем?
– Сама уж ведь поняла, – печально отозвался Кощей, ставя дочь на ноги, отворяя дворцовую дверь.
– Но разве никак нельзя было по-другому? Батюшка… Ах, батюшка мой…
– Вася-Вася, зёрнышко лесное…
Кощей прижал ладони к глазам. Горели кости, жгло пустоту под рёбрами. Глубоко вдохнул, отнял от лица руки. Посмотрел на Василису.
– Устала поди, Вася. Пойдём в горницу…
– А матушка? Матушка где?..
– И я устал… Пойдём, Вася.
С тихим гулом лилась в окно чёрная речка. Кощей подставил под струю костяной ставец, дождался, пока нальётся до половины. Протянул ладонь. Одна из бабочек, вившихся над рекой, села на сухую кожу, осы́палась пеплом. Кощей стряхнул пепел в ставец, дунул, разогревая. Вынул из плошки мяту, растёр в пальцах – мягкий лесной дух пошёл по каменной горнице. Опустил ставец перед Василисой.
– Поди забыла уж, как в детстве любила? Поди разлюбила здешнее питьё, к Солони привыкла? – тихо спросил, садясь рядом.
– К болоту, – угрюмо поправила Василиса. – Не так уж долго я в Солони меда распивала.
Кощей щёлкнул худыми пальцами. Щелчок гулко разнёсся вслед за тихим Василисиным вздохом. Подлетел, встал перед ним, не плеснув, ещё один ставец, до краёв полный чистой горькой ночью.
– Расскажи, что там, – глотнул, собрался с мыслями, – в Солони. Такое не простить никогда, но… выбирать мне пришлось. Ты – или вся Тень.
– Знаю. – Василиса провела ладонью по шершавому ставцу, глядя в речную воду. Искрился пепел от крыльев, мята будила память. – Знаю. А в Солони…
Тонкий запах дурманил голову. Страшно было задать главный вопрос.
– В Солони – Гнева, – проговорила Василиса, не отрывая глаз от призрака Вени, скользящего вдоль стены. – Она там целый век… Как и я. Только я в болоте сидела, а она по Озёрам-Чащобам скиталась, искала, как домой вернуться. – Веня вспрыгнул на руки; беззвучно, так, что одна Василиса слышала, заурчал. Повеяло от него теплом, совсем как прежде. – Ты знал ведь? Что она там?
– Знал, – с болью отозвался Кощей.
В один глоток ополовинил ставец. Василиса подняла глаза, исподволь ища в батюшкином лице следы минувшего века; но что ему, бессмертному, век – что Тенный, что Солонный.
– Ты её искал хоть? Почему назад не забрал? – Хотела спросить гневно, но вышло спокойно, холодно даже – совсем заволокло туманом каменную горницу, и мелькнул в шёлковой дымке матушкин сарафан. Василиса приподнялась, всё внутри встрепенулось, – но без сил упала обратно. Корзится. Корзится всё – оттого, что из каждого угла наплывает память.
– Как мне её забрать было? Никто, кроме тебя, не может туда-сюда ходить, – с грустной лаской ответил Кощей. – Да ты и сама до сих пор не ведаешь, как так выходит.
– Верно, – рассеянно ответила Василиса, против воли вглядываясь в светлое марево. Матушка… Выйди. Выйди ко мне, ты ведь тут, чувствую…
– С тех самых пор это было, как ты родилась. Металась, словно птичка загнанная, туда-обратно. Я… сколько мог, не видел.
– Верно, – повторила Василиса, поглаживая сотканного из дыма да памяти Веню, верного друга, стражника, который глаз не сомкнул ни одну ночь у её постели. Вспомнилось, как превращала его в большу-ую кошку, взбиралась на спину. Как мчались они по мраморным переходам, по дворцовым палатам, и летели следом, ворча, тени…
Тёмные волосы Кощея лежали на плечах, на спине. Поблёскивали на железном плаще нитями серебра. Вспомнилось, как матушка говорила: у тебя, Вася, волосы – золотой сад. А у батюшки твоего – тёмный лес.
Мама… Где же ты, почему не выйдешь?
А всё-таки улыбнулась Василиса, против воли потянулась рука, совсем как в детстве, коснуться блестящих батюшкиных прядей – будто саму ночь трогаешь. Всё у батюшки было ровно чёрная ночь: очи, волосы, блеск Сердца-Камня в венце.
– Если бы продолжилось так, вдруг бы ты там осталась и не вернулась? – спросил Кощей, и зазвучал в голосе горький и давний страх. – Я ведь и теперь не знал, когда воротишься, как… Что, если б ещё кого ненароком увела в Солонь?
Василиса молчала, не переставая гадать, кто парит у дверей: Цыба? Чесна? Или картинка из памяти? И матушка, матушка где? Почему не вышла её встречать? Почему до сих пор не показалась?
Кощей посмотрел туда же, куда Василиса. Качнул головой, спросил устало:
– Что надобно? Опять чудища поднялись?
– Какие чудища? – вскинулась Василиса, и на миг развеялся туман.
