…Няньки в Солони баяли по ночам детям сказки. Про страшного Кощея сказывали; говорили, нет у него сердца. Но если нет – что ж тогда рёбра разбивало, пламенем жгло по живому, когда уходил с болота, оставляя на кочке замёрзшую, уснувшую дочь-лягушку?
Когда Василиса очнулась, в окна струилась серебристая ночь. Дремала в углу на сундуке Цыба. Василиса села в постели, увидала на лавке батюшкин плащ. Долетел слабый, ей одной слышный голос:
– Платье твоё совсем истрепалось, пока ты сюда летела. А у меня и нет для тебя платья, Васенька. Возьми пока плащ.
Не сразу поднялась горечь, не сразу вспомнила Василиса, на чём с отцом расстались. Долгие, сладкие мгновенья тихо было на душе, ясно… А потом вспомнила. И опять будто молнией ударило, словно швырнуло в самые злые сны.
Взглянула Василиса на батюшкин плащ. Такой знакомый… Не в нём ли он на болото её вёл? Не в нём ли матушку в последний раз обнимал? Подумала об этом Василиса, схватила плащ, набросила прямо на сарафан, перепачканный землёй, тиной да пеплом. Плащ тяжестью лёг на плечи, обжёг стальным холодом, окутал Кощеевым теплом и духом: можжевеловым, бессмертным, из давних счастливых дней. Вдруг и правда прижималась к этому плащу матушка…
Навернулись слёзы. Почему, почему исчезло всё? И не вернуть, ни за что уже не вернуть…
Оглянулась Василиса на Цыбу. Выстыл гнев. С тихой грустью очертила глазами исхудавшую тень, поседевшее покрывало. Ро́жки, прежде точёные, чёрные, побледнели, тонкие стали и ломкие, как птичьи лапы. Хотелось обнять Цыбу, уткнуться в покрывало, пахшее тестом да хвоей. Едва слышно тень вздыхала. Совсем уж была истаявшая, прозрачная – видать, над курганами летала или над болотом. Батюшка говорил, нельзя теням над болотом летать – прежде срока развеются.
Цыба, почуяв взгляд, встрепенулась:
– Что, дитятко?
– Ничего. Ничего, Цыбушка. Спи…
Сдавило сердце. Василиса вышла из горницы в тихие переходы; казалось ей, разрывается она пополам: зябко было на душе, тихо и горько, а вместе с тем – дивно: дома она… Да только совсем тут иной уже дом, совсем не как прежде.
Услышала шёпот из батюшкиных покоев. Подобрав плащ, пошла на неровный свет, негромкий говор. С кем батюшка говорит?..
– Всё вышло, как нужно. – Глухо, ровно, звучал голос Кощея, будто щёлкали по мёртвой коре. – Всё к лучшему вышло, Горя, хоть и горек, и страшен был этот век, и не простите вы обе меня никогда…
Василиса сама не поняла, как побежала. Влетела в батюшкины покои, озираясь, но пусто было: Кощей один стоял посреди просторной горницы, и во тьме зеркал отражалась высохшая фигура. Камень в венце разбрызгивал искры. Те опускались на мраморные плиты, покрывали инеем стены и окна. Иней взбегал лозой, расписывал потолок узором из муравы, колокольчиков, васильков.
Батюшка поднял глаза. Выстывше, пусто посмотрел, шагнул Василисе навстречу.
– Передала Гневе, что ты просил, – скупо молвила Василиса.
Батюшка опустился перед ней на колени. Василиса не ждала такого, не успела отпрянуть, только вздрогнула, когда отсёк он ногтем подол плаща.
– Видишь, Вася, всё верной тропой идёт. Тропа лучше нас знает, как вести и куда. – Говорил Кощей, не поднимая глаз, мерно, будто сбиться боялся. – Всё правильно получилось: если бы не ты, не вернуть бы Гневу. – Полоса подола со звоном легла на пол, застыла стальными серебряными цветами. Кощей тронул её, обращая в прах. – Только вот в чём страшное, Вася… Я ведь не знал этого. И матушка твоя не знала. И Гнева. И сама ты не знала… Самое страшное, – поднял он наконец лицо, глянул запавшими глазами, – ждать. Не зная, сколько. Не зная, чего.
– Вот уж правда, – думая о болоте, бросила Василиса. И добавила неожиданно, поддавшись с тоской ледяной скорби в батюшкиных глазах: – Но теперь-то знаем, чего ждать. Янваль. Гневу.
– Теперь-то знаем, – эхом отозвался Кощей. – А только что дальше? Даже если Гнева вернётся – не ведаю, куда деть зло из Тени. Пока тебя не было, искал, искал не переставая, как быть, что сделать. Не нашёл. Видишь… не всесилен я… Слаб и глуп… Но я пытался, Васенька! Пытался! И дальше пытаться буду! А иначе зачем бы растил тебя, зёрнышко, зачем Тень и Солонь, жизнь зачем, если не пытаться защитить её, счастливой сделать изо всех сил, до самого края?
Задрожало внутри, словно ветер ударил в слюдяные окна. Ослабли ноги. Василиса едва не упала, подхватил её батюшка, прижал, обнял, совсем как в детстве.
Попыталась вырваться. Закричать попыталась. Не было ни сил, ни смысла. Ничего не вернуть, ничего не исправить.
Выдохнула только с упрёком и болью:
– Батюшка…
– Как выросла… Как выросла, зёрнышко моё, – шептал Кощей, шептал и как будто плакал. – Придумаю что-нибудь, Вася. Отыщу. Отыщу!
Судорожно вздохнула Василиса.
