Иван. Иван решил, что она тонет. Долг решил отдать. За тот отвар. Вытащил на берег. А сам… Ладно бы утоп! Так нет, нет же, она ведь видела: открылась дорога! Сам в Тень ушёл, ничего не понимая, ничего не ведая! Ох Иван… Ох дурак…
Гнева закричала от отчаяния. Зимние птицы вторили, и шептало болото:
Проплывали тучи, в разрывах сиял месяц, золотил снег.
Гнева послушно закрыла глаза. Так и просидела до самого рассвета, до конца, до последней крошечки выстыв. Утром вернулась во дворец.
Ещё год. Целый год ещё ждать из-за этого дурака.
И такое облечение разлилось, предательское, горячее, оттого что целый год ещё с Милонегом будет и с сыновьями…
– Ратиборушка… Драгомирушка… Милонег мой…
Шептала лесу, улыбалась, плакала, звенело в груди.
Дворец бесконечным казался, пустым, липким, словно вся Тень обратилась топью. Бродила по горницам Горицвета, застыл у окна Кощей. Глядел на далёкое Край-Болото, где оставил Васю, но видел перед собой не ветки, не кувшинки, не лягушачью кожу. Видел батюшку. И впервые думал о нём, о том, как ушёл он, без злости, без ярости.
Но когда было плакать да горевать? Снова копилось зло, бреши от Васиных путешествий латать надо было, чудищ усмирять. У него, у владыки Тени, дел было невпроворот.
Но Горя чахла во дворце, гасла, таяла свечкой. И всё прочее пустым становилось и неважным.
– Где же твои подруги, Горюшка?
Пытался развеселить, птиц созывал, на весенние ручьи водил смотреть.
– Где же твои цветы да травы, Горюшка?
За Васей на болоте приглядывал, глаз не спускал.
– Где же твоя улыбка, Горюшка?
А у самого сердце разрывалось. Разрывалось, разрывалось, разорвалось – да застыло камнем. А потом Горю унёс вран из чужих стран. А Василиса ушла в Солонь.
Больше всего Иван жалел, что взял с собой лук. Если б не взял – может, и выплыл бы. А так – не сумел отстегнуть в ледяной воде колчан, обвилась трава, потащила на дно. Кто ж знал, что на болотах травы такие длинные, цепкие? Тёмные, скользкие, не разорвёшь, не разрубишь.
Воздух кончался. Иван раскрыл глаза – в последний раз посмотреть на свет с поверхности, – но не было уже света, даже месяц не заглядывал на чёрную глубину. Только сияла еле-еле тонкая нить. Ещё одна трава али стебель цветка какого подводного? Так зима ведь, все цветы спят.
Надавило на грудь, сжало голову. Плеснула у лица зубастая рыбина; Иван не успел охнуть – последний воздух ушёл, и повлекло донным течением вдаль, вдаль по светлой нити. А потом и нить померкла, сомкнулась тьма, всё кругом завертелось, полыхнуло, ухнуло, и Иван ударился о землю так, что вышибло дух. Кубарем покатился с крутой горы, цепляя репьи и хвою.
Когда наконец кончилась гора и остановилось верченье, кое-как поднялся Иван, вдохнул и сразу понял, сразу поверил: Тень. Точно так, как Вася рассказывала. Углями пахнет, берестой, пеплом. Тени хороводами вьются. И тихо-тихо на сердце, и слабый нежный дождь врачует раны души и тела.
Вот куда Гнева шла. Вот почему Край-Болото. Вот только где же она сама? И ему теперь что делать? Куда идти?
Иван утёр лицо, поднялся на ноги. Нашарил в густой траве лук. Огляделся. Вася с тоской, с восторгом рассказывала: дворец батюшкин из любого места в Тени увидишь, только голову подними да шагай затем на огни в окнах. Это – свечи в каждом окошке; лепестки самых ясных цветов Тенных; это сны осенние, самые тихие, самые ласковые… Иван до того дня и не понимал, отчего Василиса только при свече уснуть может.
Поднял голову и увидел дворец: высоко в горах, далеко в тумане, за широким озером, за бескрайним полем. Подтянул пояс и пошёл вперёд. Потому что назад пути никакого не было. Потому что матушка мертва. Потому что Вася попала снова в костяные Кощеевы лапы. Отыскать её. Отбить, отобрать! И заставить Кощея либо в Солонь их обоих вернуть… либо его, Ивана, отправить туда, куда ведёт из Тени крайняя тропка. Про неё Вася тоже сказывала – один только раз. Говорила, лишь владыка Тени знает, где это. Говорила, в один конец ведёт эта тропка. Если без неё, без Васи, – туда-то ему и надо. И нет больше никаких путей, и незачем.
…Вставали вокруг крутые облака от самой травы. Брели отары[204] овец, а может, то тени были али дивьи люди в овечьих шкурах. Из тумана доносилась жалейка, и Ивану показалось однажды, что идёт вдалеке статная дева, ведёт за собой скот.
Всё гуще пахло багульником, опускалась ночь. Как Вася куталась в свои кружева и косы, так здесь в сумерки кутались земли, в высокие травы, в шумевшие под ногами ручьи. Травы привязывали землю к небу; взблёскивали там и тут серебристые молнии: Василиса говорила, это тени, Кощеевы слуги, штопают прорехи.
Тёмные облака клубились, подплывали ближе. Иван обходил их широким кругом; веяло от них холодным, скупым, тайным. «Всё зло земное», – вспомнилось вдруг.
