Иван дышал, и рассеивалась тьма. Влажный туман отступал, таял. Оставались серебряные, с чёрной искрой сумерки. Юркие травы обвивали Кощею рёбра, тёмная кровь вилась по земле тропкой в безвременье, уходила в небытие. Рассыпа́лся прахом стальной плащ.
Иван глядел на то, как Кощей исчезает, а с ним светлеет кругом, и глухо ухает лес, вырождая в себе чужое. Глядел и не верил глазам. Жемь под ногами шипела, но не горячей становилась, а ледяной. Покрывалась тончайшей коркой, а в неё вмерзали слабые Тенные цветы, долгие травы. Всю землю покрыла наледь, словно зима явилась среди лета, заморозила всё, мёртвую картину высекла по живому.
А под наледью, в травах, клубилась, кипела тьма – густая, смолистая. Сквозь лёд не достать ей было до Ивана, но отчего-то он знал: если только коснуться её хоть пальцем, хоть волоском, если только вдохнуть на мгновенье – не оторвать потом будет, не отмыть. Утянет.
И вспрыгнуть было не на что, и убежать некуда: от края до края стала ледяной земля, а подо льдом – травы, а в травах – тьма. И отражался в этой земной ночи узкий народившийся месяц. А потом тьма налилась багряным, пошли по застывшим хрустальным лепесткам красные кружева, полетели алые тени, и выступили бурые пятна.
«Кровь», – подумал Иван. Дурно стало и дико, и казалось, что нет больше на свете ни света, ни радости, ни добра. Чем дольше глядел Иван на мёртвые узоры, тем быстрей утекали силы, и вот уже не смог бы даже тетиву натянуть, если бы вурдалаки вернулись… Иван перевёл взгляд на Кощея, но владыки Тени не было уже в Тени: стальные искры гасли на ледяной глади, да лежал среди них почерневший закопчённый венец.
– Что это? Как?.. – крикнул Иван из последних сил.
Опустился на колени, склонился, а затем и вовсе упал на лёд. Подумал, что растворится, должно быть, подобно Кощею прямо тут, на чужой стороне… Тишина, тишина, холод…
– Не спи, Ванюша, – позвал голос.
Пошёл снег. Только отчего-то не с неба летел на землю, а поднимался от ледяной земли. Только ледяной ли? Иван провёл по недавнему льду ладонью, почувствовал сырость, мёртвые стебли. Сочилась, нарождаясь, жизнь крохотными корнями. Не было больше тумана, не кипела подо льдом, уходя в землю, кровь. Пахло терпко, слабо, легко-легко мокрым камнем, молодой листвой. А снег убегал вверх, звенели где-то колокола, и всё кругом летело, вращалось, и угасли наконец над лесом и дворцом молнии. Иван глядел в небо, лёжа на спине, и мир качался, баюкал его, только матушка всё просила:
– Не спи, Ванюша, не засыпай. Рано…
А так ласково было, так тепло и покойно, словно у неё на руках.
Иван закрыл глаза. Вдыхал тихий запах ранней листвы, отпускал мысли – вверх, вверх, вместе со снегом. Мягко, ласково… Хорошо как. Как давно уж так хорошо не было, так спокойно.
– Не спи, Ванюша.
– Полно, матушка, – через силу пробормотал он. – Я… только на миг… глаза сомкну. На миг только… А потом…
– Иван! – закричала Василиса, и он охнул, вскочил, выдирая себя из белого забытья, сел, вертя головой, ничего не понимая. Шумела вокруг трава. Не было ни льда, ни корней, ни крови. И снега не было, а только заливной бесконечный луг, дворец в цветущих горах, огни на башнях и много-много безмолвных птиц над головою.
Василиса подбежала, опустилась на колени с ним рядом.
– Иван! Ты как здесь? Где Гнева? Где батюшка? Что с тобою?
Голос её звенел. Иван скривился, потянулся к её руке. Подумал, что как только скажет то, что должен, – уйдёт Василиса. Та, которую он искал столько, до которой добраться пытался и так и сяк, с колдунами знался, со звездочётами, лишь бы выведать, как её воротить, – уйдёт, пропадёт, оставит его одного с густой болью, вязкой, как дёготь, слепящей, как камень в венце…
– Я… батюшку твоего… вместе с вурдалаком…
Василиса застыла. Замерла в воздухе рука, словно схватить что-то она хотела – что-то, чего уж и не было.
– Иван… Что ж ты говоришь такое… Иван!
А потом закрыла глаза, вздохнула жалобно, как дитя после плача:
– Батюшка…
И вскрикнула, схватившись за луговые травы, за стебли душицы и яснотки:
– Батюшка!
Заплакала Василиса, и там, где падали её слёзы, распускался тысячелистник, ложился шиповник. Накрапывал дождь, будто Тень плакала вместе с нею, отпуская владыку. Деревья затихли, молчали птицы. Тихо, свежо стало, неясно и пусто.
– С ним и всё зло земное ушло, – прошептала Василиса, отвернувшись, глядя на дворцовые башни.
И тогда понял Иван и шумевший лес, и кровь подо льдом, и снег, улетавший вверх, и молодые травы. Зло ушло; лёд его, Ивана, защитил от клубящейся, люто пролитой крови. А теперь… Сколько ж времени минуло?
– Где Гнева? – по-прежнему шёпотом спросила Василиса. Глухой был шёпот, усталый, скорбный. – И ты как сюда попал?
– Гнева на болото пошла, – мучительно припомнил Иван. – Едва не утонула. Я её вытащил, думал уже, что сам утоп, а очнулся… здесь.
– Всё как в сказке, – прошептала Василиса, плача. – Всё как в батюшкиной книге писано.
