Янваль выдался ледяной, крепкий. От мороза застыли звёзды, и к ночи уже казалось, что если только выглянешь из натопленной избы, замёрзнешь тотчас. Мужики, возвращаясь, ставили обмётанных инеем лошадей в тёплые стойла, а сами заскакивали поскорей в сени, долго отогревались. По дворам не звенел гомон, даже девки не пошли гадать на семи травах, что надобно было искать под снегом. «Прошлый был Янваль так Янваль, – ворчали бабки. – А этот – только носы морозить. И с чего так выстыло? Будто пусто во всём мире, одна белизна да снег».
Когда Гнева вышла из дворца, и вправду пусто было на всём свете: одна белизна да снег.
Она двинулась по улочкам Крапивы-Града, миновала Серебряную площадь, прошла Царскую слободу. Остался позади небогато убранный заметённый торг. Вот уж и Птичья слободка показалась, вот мелькнули и пропали окошки Рыбной. Гнева шла, не чувствуя холода, не помня времени. Отчего-то весь год думалось, что в этой, последней дороге вся здешняя жизнь вспомнится. Но – ничто не вспоминалось. Жаль только было Милонега да сыновей. Жаль до боли, до крови на сердце. Горело сердце. Может, от этого и не холодно было царице Гневе.
«Зато батюшку наконец увижу… А Есений уж невесту поди приглядел, а то и вовсе женился…»
Показались высокие ворота. Гнева надавила плечом на створку – та отошла, скользнула по заледеневшему следу, распахнулась в ночь. А тьма всё сгущалась, и там, за краем Крапивы-Града, уже не было ни огня, ни окна. Гнева оглянулась в последний раз на снежный холодный город, шагнула в поле. Больно было вдыхать стеклянный воздух, ни зги было бы не видать, если б не слабая искра, вившаяся впереди, освещавшая путь. Ветер хо хотал в лицо, трепал шубу. Давно казалось царице, что нет на ней ни сапог, ни рубахи. Казалось, что ступает по ледяному крошеву, с каждым мигом уплывая всё глубже в ночь, в безвременье, в морозную кружевную боль.
Гнева шла, улыбаясь. Думала о Ратиборе, о Драгомире, о Милонеге. Сыновья да царь приворожённый – за век никого ближе и не нашлось в Солони. И помнилось – только про них; ничего иного и не поднималось сквозь муть снега. Но зато уж помнилось так помнилось: щипало сердце, ровно мороз щёки.
Чёрный лес отражался в сугробах, разливал мутный свет. Тот кутал поля, дороги, тесня ночь. Лишь бы только успеть к полуночи.
Гнева услышала, как тяжело дышат рядом, шуршат по снегу. Оглянулась – неужто опять кто из города увязался? Собака какая?.. Нет, не было никого, только её следы вились от далёких, невидимых уже в метели ворот. Неужто Шанежка побежала следом? Милая, замёрзнешь ведь… Нет, и кошки нет рядом, да Шаня и не дышала б так шумно.
Гнева убрала с лица налипшую прядь; тень рукава пролетела по снегу, и ясно стало: это она, сама Гнева тяжело ступает, с трудом дышит.
Руки слабели, опускались плечи. Гнева наклонила голову, чтоб не сеяли в лицо лезвия снега, и ноги переставляла уже едва-едва. Никогда ещё лес не казался таким далёким. Никогда ещё не было так тяжко добираться до елового полога, до соснового духа, до берёзового зимнего перезвона.
Ни рук, ни ног не чувствовала она. Только внутри, за пазухой, билось ещё что-то, не гас последний огонь. Мерцал, разгораясь, звенел, звал: домой. Домой, Гневушка, поспеши, немного осталось.
Гнева споткнулась. Упала. В лицо полетела острая пыль, запахло тёплой кровью, топившей снег. Гнева зажмурилась, подумала: не хватит сил подняться. Не на что опереться: всюду один снег, рыхлый, смертельный. И времени всего ничего осталось, а от опушки до Край-Болота идти и идти.
Всё, что сумела, – перевернуться на спину. Лежала, не думая, не чувствуя, только слёзы жгли щёки. Не заметила даже, как разошлись тучи, перестала сечь метель и в черноту неба выплыл молодой месяц: узкий серп, золотой с серебряной оторочкой. Красивый, подумала Гнева. А всё ж далеко ему до того, каким месяц из Тени видится. Там Тенное накладывается на Солонное – вся ясность, всё серебро, вся яростная вода от истаявшего зла земного. Она, вода эта, умывает весною небо, и мягче мягкого блестят звёзды, сверкает месяц. Она, вода эта, питает тихие земли, и такие затем настают вёсны, что Солони не видать и в самых прекрасных снах.
Гнева рассмеялась. Смех замёрз на ветру, крохотными звёздами лёг у ног. Нет уж, нет. Хоть раз ещё, хоть один раз, но увижу из Тени небо.
Опёрлась ладонями на снег, исколовшись до крови. Закусила губу, рванулась, поднялась. Качнулась. И побежала к лесу сквозь боль и холод. А лес оказался вдруг совсем близко: вот уже сень еловых лап, вот махнула сухой веткой рябина. Вот стеклянные берёзы – ветер играет в них, как на ярмарке, бывало, на дудочках нищие играли. Гнева и не заметила, как тропинка сама расстелилась под ноги, как ветер разнял у лица ветви, как побежала она вперёд, не чуя дороги.
Мелькали поляны, чаща редела, мороз разжимал руки, и кажется, светлела для царицы сама ночь. На миг Гнева испугалась: что, если полночь миновала? Что, если опоздала?..
