Двое суток просидели без пищи и воды. На третий день загромыхал засов.
— Эй, кто из вас помоложе, — крикнул полицай, — выходи!
Вышел Рощин. Вернулся он минут через двадцать, придерживая рукой разбитую скулу.
Потом наступил мой черед.
В комнате за шатким столиком важно восседал староста. Перед ним лежали лист чистой бумаги и револьвер. У окна, широко расставив ноги, стояли двое полицаев.
— Гляди, — сразу начал староста и узловатыми сморщенными пальцами погладил револьвер. — Будешь запираться, сразу пулю в лоб. А теперь отвечай. Обернись. Видишь парашюты?
— Вижу.
— Ваши?
Парашюты были советскими, я хорошо знал эту систему. Свой первый прыжок я совершил на таком же парашюте. Все стало ясно. Советских разведчиков забросили в глубокий тыл врага, полицаи нашли где-то у Сейма парашюты и, наивно полагая, что хозяева вернутся за своим добром, стали караулить их. А тут подвернулись мы с Рощиным.
— Парашюты действительно наши, советские, — ответил я, — но к нам они не имеют никакого отношения. Мы пленные и идем домой, в Гомель.
Я вспомнил, что у меня сохранился регистрационный листок Полтавского лагеря, достал его из кармана и протянул старосте. Он мельком взглянул на документ.
— Можешь выбросить его кошке под хвост. Отвечай, с каким заданием прибыли?
— С единственным — перемахнуть Сейм и добираться домой.
— Та-ак… И ты упираешься, — староста посмотрел на одного из полицаев.
Тот шагнул ко мне.
— Брось, — остановил его староста. — Раз стукнешь — и от этой дохлятины ничего не останется. Он, видимо, главный. Надо его к немцам живым доставить.
Староста замолчал, явно не зная, как дальше вести допрос, пододвинул на край стола бумагу и лениво приказал:
— Подписывайся.
На листке крупными буквами было выведено: «Протокол допроса советских диверсантов, пойманных полицией села Хияски». Дальше стояло число, месяц и год.
— Тут же ничего нет, — запротестовал я.
— Отказываешься, значит?
— Отказываюсь. Мы пленные, идем в Гомель.
— Ну и черт с тобой! — неожиданно выкрикнул староста, смахивая бланк протокола и револьвер в ящик стола. — Запрягай, Мыкола, две подводы. Бери этих субчиков и вези в Бурынь. В фельджандармерии их и без бумаги примут. Там они живо заговорят.
Нас связали по рукам и ногам.
Моим возницей оказался полицай Микола. Когда телеги выбрались из села, я обратился к нему: — Далеко до Бурыни?
— Как привезу, так узнаешь.
— Трудно ответить?
— Молчи, чтоб тебя!.. — полицай выругался. — Не велено с предателями балакать.
— Так ты же балакаешь.
— Ну, значит, сам того не желаючи…
— Послушай, полицай, а ведь мне не следовало с тобой говорить.
— Это почему? — Микола обернулся и с интересом посмотрел на меня.
— Не догадываешься? — я решил позлить этого дурня.
Почуяв что-то неладное, Микола свел на переносице густые брови, шевелюра его еще больше налезла на лоб, оставив лишь узенькую полоску кожи с двумя жирными морщинами.
— А ты пораскинь мозгами. Спроси себя, кто ты? Полицай задумался, почесал в затылке всей пятерней и медленно вымолвил:
— Человек.
— Малость есть, — согласился я.
— Что значит «малость»? — настороженно спросил он и погрозил кнутом. — Ты смотри, а то огрею!
— Малость — это руки, ноги, ну и в какой-то мере голова.
— Гы-гы, — хмыкнул Микола. — Голова — это главное.
— А ты уверен, что главное у тебя голова?
Полицай побагровел.
— Главное у тебя брюхо и трусость, — быстро проговорил я. — А в конечном счете законченный ты подлец и предатель.
Микола взмахнул кнутом, и на меня посыпался град ударов. Потом гикнул и пустил лошадь вскачь. Телега запрыгала на ухабах, меня швыряло из стороны в сторону и больно било о борта подводы. А на плечи и спину сыпались удары кнута.
— Вот тебе, мразь большевистская! — кричал полицай. — Вот тебе, зараза советская! Я покажу тебе, кто предатель.
Остыв, Микола остановил лошадь, закурил и сказал:
— Это тебе от меня, а в Бурыни от немцев получишь за все остальное, партизанская сволочь!
От тряски мне стало плохо, и, пока доехали, я раза два терял сознание. Но вот показались каменные строения. Телега прогромыхала по железнодорожному переезду. Мы въехали в Бурынь. Полицай остановил лошадь возле двухэтажного здания. К подводе подошел гитлеровец в эсэсовской форме, поверх которой была наброшена кожаная куртка.
— Откуда? — отрывисто на чистом русском языке спросил он полицая.
— Из села Хижки, пан начальник, — ответил Микола и подал пакет.
— Диверсанты? Шпионы? — прочитав записку старосты, удивленно произнес эсэсовец и окинул взглядом подводы. — А где парашюты?
— Остались в сельуправе, пан начальник.
— Передай старосте, чтобы завтра же были здесь.
— Есть передать, пан начальник! Полицай взял под козырек.
Эсэсовец обернулся к зданию и что-то крикнул по-немецки.
В дверях показался огромный детина. В руке он держал гладко обструганную палку с оставленными от сучков мелкими острыми шипами. Увидев нас, детина осклабился.
— Вот теперь с этим будете говорить! — злорадно заметил Микола, кивнув на огромного эсэсовца.
Нас впихнули в небольшую подвальную комнату. Там уже находилось трое в гражданской одежде.
— Откуда, хлопцы? — раздался вопрос.
