— У себя в ауле мы решили на сходе послать Ленину коня. Вот он стоит. Чистых кабардинских кровей, — Болат кивнул в сторону сада. — А здешний начальник говорит — нету вагона. Как же так? Раз мы нашли лошадь для Ленина, неужели не могут они найти один старый вагон? Помоги, Бетал!..
Калмыков задумался. Как-то нужно было, не обидев этого славного старика и его односельчан, сказать ему, что Ленину не нужна лошадь. Спрятав улыбку, Бетал ответил:
— Дорогой Болат, поверь мне, бывают такие случаи, когда помочь невозможно. На всей станции нет ни одной свободной теплушки. Даже тот вагон, в котором мы собираемся ехать, с трудом достали во Владикавказе. Хорош ваш подарок, очень хорош, но что же поделаешь…
Старик вздохнул:
— А ты увидишься с Лениным?
Наверное, встречусь.
— Так скажи хотя бы — может ли сидеть на этом шагди такой богатырь, как он?
— Ваш подарок достоин его, — торжественно сказал Калмыков, — и я обязательно расскажу о нем Владимиру Ильичу, если мне удастся встретиться с ним.
…Шумными были проводы. Узнав об отъезде Калмыкова в Москву, горцы прибывали на станцию не с пустыми руками. Они везли ему свои нехитрые домашние гостинцы — сыр, мед, топленое масло, груши и яблоки. Некоторые даже приготовили в подарок бурки, ноговицы, теплые шапки из бараньих шкур. Народ бесхитростно и просто выражал свои чувства к человеку, который навечно связал свою судьбу с революцией и будет представлять там, в далекой Москве, у самого Ленина, всю Кабарду и Балкарию.
Все они сгрудились возле вагона, предназначенного для Калмыкова и сопровождавшей его делегации, и, ни у кого не спросив разрешения, глубоко убежденные, что поступают правильно, грузили свои приношения.
Вагон был товарный: обыкновенная теплушка, ветхая, но залатанная свежевыструганными досками. Бока ее пестрели надписями на русском, английском и немецком языках — где только не носило ее за эти годы. Видно, побродил этот ветеран железной дороги по российским просторам, побывал в переделках во время гражданской войны, принял на себя не одну белогвардейскую пулю.
Бетал был смущен и тронут вниманием своих соотечественников, хотя отлично понимал, что появление их на вокзале вызвано не столько его отъездом, сколько тем обстоятельством, что он, человек, представляющий в крае Советскую власть, едет в Москву, к вождю. Правда, Калмыков отнюдь не был уверен, что ему посчастливится встретиться с Ильичем, но огорчать собравшихся он не хотел и отвечал всем неопределенно: «Возможно, увижусь с ним».
Калмыков стоял на перроне рядом с Болатом, взволнованный и возбужденный. Черные глаза его открыто и благодарно смотрели на всю эту массу народа, скуластое лицо, загорелое и обветренное от постоянного пребывания в степи, светилось радостью.
Он знал и любил этих людей.
Вот старый Болат. Это он в девятьсот пятом поднял своих односельчан против князей Альховых и Боташевых. Был он и на Зольских пастбищах в тринадцатом, когда кабардинские крестьяне восстали против коннозаводчиков.
Потом Болат воевал с бандами белогвардейского полковника Даутокова-Серебрякова, воевал с деникинцами в Кабардинской дивизии…
А вот этот совсем мальчишкой сел на коня и пошел мстить белым за смерть старшего брата, которого они живым закопали в землю. Паренек и сейчас совсем юн: на верхней губе едва пробивается темный пушок…
Взгляд Бетала задержался на мальчугане лет десяти-одиннадцати, стоявшем в сторонке, возле вокзальной ограды. На нем были брезентовые штанишки, латаная-перелатаная рубашонка из бумазеи, подпоясанная шерстяным пояском. На голове, налезая на глаза и придавая ему вид маленького старичка, смешно сидела огромная барашковая папаха.
«Отцовская… или деда», — подумал Бетал и подошел к мальчику.
— Чей же ты, молодец?
Мальчик сдвинул шапку на затылок, доверчиво глянул па Калмыкова снизу вверх.
— Блянихбвых! — стараясь говорить басом, ответил он.
Бетал хорошо знал эту семью. Отца маленького Блянихова расстреляли люди Чежокова и Серебрякова вместе с Эдыком Калмыковым еще в восемнадцатом году.
— Учишься, малый?
— Нет…
Ради них, ради их будущего мы сражались, — громко сказал Калмыков. — И они должны учиться, должны стать грамотными и умелыми!.. Хочешь учиться? — спросил он мальчика.
— Хочу.
— Хорошо, джигит. Вот я еду в Москву и попрошу, чтобы нам разрешили открыть в Нальчике большую школу для таких, как ты. Обязательно попрошу.
— У кого? — спросил мальчик.
— У Ленина… — он кивнул, на портрет вождя, висевший у входа в здание вокзала. — Это и есть Ленин. Понимаешь?
— Ле-ни-н, — с трудом повторил мальчик непривычное слово.
Вопрос о новой школе для кабардинских и балкарских детей давно волновал правительство области и самого Бетала. В этой школе должны учиться дети тех, кто сражался за Советскую власть на Кавказе, кто погиб в борьбе за новую жизнь.
