— Мы ничего не выиграем, а, наоборот, проиграем, если станем тратить время на бесполезные споры и препирательства. Слов сказано много. Не пора ли перейти к делу? В конце концов и горцам, и казакам, и иногородним придется попять одно: необходимо единство. Оттого, что мы перегрыземся, ничего не изменится. Наша задача — договориться, прийти к взаимному согласию во что бы то ни стало! Если мы хотим справиться с душителями революции, то прежде всего должны объединиться и широким фррнтом противостоять врагу! Если мы хотим иметь землю, самостоятельно распоряжаться собственной судьбой, мы должны объединиться! Если казаки и горцы достигнут взаимопонимания и единства на основе братства, дружбы и взаимного уважения интересов друг друга, то никакая сила не одолеет их. Товарищи! Я призываю вас к объединению! И пусть союз ваш будет так же крепок и вечен, как вечны Кавказские горы! У горцев есть пословица: «На чьей арбе сидишь, того и песню пой». Мы должны сесть на одну арбу и петь одну, общую песню в этих чудесных краях, где в ущельях грохочут горные реки, а на равнине зеленеют поля! Так пусть же горы и степи поют песню революции, песню братства! Тогда мы сумеем одержать победу! Это говорим вам мы, большевики!
Кирову устроили овацию. В грохоте аплодисментов и восторженных криков потонули недовольные возгласы.
На сцену вышел Бетал Калмыков. Меньшевики, знавшие его, продолжали шуметь, не давая ему говорить. Минуты три-четыре он стоял молча, терпеливо ожидая, пока стихнет шум.
— Кто хочет бороться за настоящую свободу, — начал он наконец, — идемте с нами! Горцы, казаки, иногородние! Все равно кто! И знайте: свободу и мир, землю и воду может дать бедняку только одна Советская власть! Голосуйте за Советы, за дело Ленина! Я говорю вам это от имени землепашцев Кабарды и скотоводов Балкарии — мы за власть Советов!
Тут Калмыкова прервали. Из президиума вскочил пожилой эсер с бородкой. В руке он держал какую-то бумагу.
— Не имеете права! Не имеете! — срывающимся голосом закричал он. — О какой-такой власти Советов может идти речь, когда есть эта телеграмма из Нальчика… Знаете, что в ней, господа делегаты?
— Читай! — громко сказал Калмыков.
— Вы мне не тыкайте… В телеграмме сказано следующее: «Делегаты, явившиеся на съезд от имени Кабарды и Балкарии, никем и нигде не избирались. Это подставные лица. Их заявления и действия не могут иметь законной силы».
— Кто подписал телеграмму? — сдвинул брови Калмыков.
— Кто бы ни подписал, — она из Нальчика!
— Читай подпись!
— Читай!
Старичок замялся, подергал бородку. Буачидзе потянулся, взял у него из рук листок.
— Чежоков, Конев, Анзоров, — громко прочитал он.
Калмыков снова заговорил:
— Все сидящие здесь кабардинцы и балкарцы знают этих господ. Они — князья и коннозаводчики, из тех, кто в 1913 году отбирал у крестьян Зольские пастбища! Хамид Чежоков владеет участком, в котором больше десяти тысяч десятин удобной земли! Коцев не знает счета своим табунам! А дед Мудара Анзорова — царский генерал. Так кто же народ — они или мы?.. Вот сидит старый чабан Масхуд. Масхуд, встань и скажи, каким богатством владеешь ты?
Старик нехотя встал и смущенно опустил голову.
— Говори же, Масхуд.
С трудом подбирая слова, он ответил по-русски:
— Что ест? Ничего нэт! Вся жизнь батрак, вся жизнь голодный. Быка нэт, конь нэт. Крыша дыркам, снег летит, дождь летит… чинит нечем.
Многие засмеялись.
— Смеять не надо. Шуткам нэту. Пастух я, чабан… Плохо жил, бедно.
Он сердито засопел в усы и сел на место, но через мгновение вскочил снова и закричал:
— Где хороша власть, который земля дает? Где советска власть? Давай советска власть!.. Кто не хочит, кто против — пошел шайтан!
Больше никто не смеялся, несмотря на ужасный акцент, с которым старый Масхуд произнес свою речь. Эсеры и меньшевики явно нервничали, чувствуя, что съезд принимает нежелательное для них направление. Особенно суетился старичок с хохолком на затылке, сидевший в президиуме.
— Не имеете права поднимать вопрос о власти! Съезд неправомочен! Где осетины, где ингуши? А каков состав чеченской делегации? Два-три человека! Я протестую!
Уже знакомый Калмыкову чеченец с чалмой на голове пробирался между рядов, направляясь к сцене. Он был в бурке и башлыке. Под буркой угадывалось ружье.
Поднявшись по ступенькам на сцену, он снял с себя бурку, аккуратно свернул ее и положил на край стола. Поверх бурки бросил башлык, ружье прислонил к трибуне. Все это спокойно, с невозмутимым видом. Потом обратился к тому пожилому эсеру, который читал телеграмму из Нальчика:
— Зачем кричишь? Чечены, чечены! Ты сам кто? Чечен? — В президиуме и в первых рядах засмеялись. — Нет. Для чего тогда за чеченов говоришь? Я чечен. Я буду говорить. А ты молчи!..
— Наша партия не признает национальных различий! — горячился пожилой эсер.
