— Тогда скачем вперед, — сказал он, наконец, и стегнул коня плетью.
— Стойте! Остановитесь, говорю! — насколько мог громче закричал чеченец, сопровождая свои слова довольно забористыми ругательствами на родном языке.
Но его мало кто слышал. Давно известно: чтобы остановить разбушевавшийся горный поток, нужно запрудить его впереди.
— Не отставай от меня! — буркнул старик с досадой и, еще раз ударив лошадь, помчался как ветер, обгоняя нестройную растянувшуюся колонну. Бетал держался слегка позади.
Когда отряд остался у них за спиной, чеченец постепенно перешел на рысь, сдерживая тем самым передние ряды, и крикнул:
— Стойте же! Не в набег идем, а на святое дело!..
Лава замедлила свой бег, растеклась вширь по обеим сторонам дороги и остановилась.
Хаджи, наверное, бушевал бы еще долго, не появись на дороге довольно большой отряд всадников в черкесках и бурках.
— Что, старик, — усмехнулся один из них, подъезжая, — как при Шамиле воевать собрался? Не боишься, что перебьют твое шальное войско ни за что ни про что?
— А вы кто будете? — спросил Бетал, разглядывая всадника. Самым примечательным на лице его были усы. Черные, пышные, они, как видно, составляли предмет гордости их владельца, потому что он то и дело подкручивал их.
— Разве не видишь, — кабардинцы…
— Вижу, что верхами вы и при оружии.
— Мы из Дикой дивизии, — сказал другой всадник по-кабардински.
— Хотите присоединиться к нам?
— Смотря для чего. А впрочем, мы знаем тебя. Ты — комиссар Терского Совнаркома, сын Калмыкова. Так вот, комиссар, мы не прочь и соединиться, но с одним условием…
— С каким же?
— Царь за три месяца не заплатил нам жалованье… Возьмешь на себя его долг, — готовы идти за вами.
— Только и всего? — узкие глаза Бетала совсем сощурились, как две щелки. Разговор ему явно не нравился.
— Что, комиссар, не можешь заплатить? — спросил пышноусый.
Бетал приподнялся в седле.
— Царю служили — у него жалованье и получайте! От советской власти за царскую службу ни копейки не дождетесь! А если сейчас пойдете с нами сражаться за революцию, то с сегодняшнего дня и платить будем. Это я вам обещаю.
— А как же за те три месяца? Пропадает, выходит? — наперебой загалдели всадники. — Кормили вшей в окопах, шайтан знает зачем, и ни копейки?
Калмыков сдержал досаду и спокойно ответил:
— Я сказал вам то, что хотел и должен был сказать. И на другие разговоры нет у меня времени. Пока будем здесь торговаться, белые дремать не станут. Кому по пути с Советской властью, пусть едет с нами!
— Жалованье не дадите за старое — мы не поедем!
— Ваше дело!
Едва базоркинцы отъехали с полверсты по направлению к городу, как между воинами Дикой дивизии разыгралась ссора.
Усатый предводитель их все стоял на своем:
— За одну власть воевали, — обманула она нас! Кто поручится, что и эта не обманет? Кто, спрашиваю я?
— Если царю служили, с царя и спрашивать надо, — возразили ему другие. — Прав этот комиссар. Почему новая власть должна царские долги платить?
— Едем. Чем мы хуже других?
Большинство всадников повернули коней и, догнав колонну, подъехали к Беталу. Один из них, взяв на себя обязанности старшего, громко, по уставу, доложил:
— Шестьдесят пять всадников из Дикой дивизии прибыли в ваше распоряжение.
Бетал удовлетворенно улыбнулся, кивнул головой.
— А ваш командир? Почему я не вижу его?
— Он остался. Из состоятельных он. Офицер. Командовал нами на австрийском фронте.
— Тогда все ясно, — сказал Калмыков. — Но командир вам нужен. Назначаю тебя старшим среди ваших джигитов. Согласен?
— Согласен, товарищ комиссар!
…Положение партизанских и красноармейских отрядов, окруженных бичераховцами во Владикавказе, в бывшем здании казарм кадетского корпуса, с каждым часом осложнялось. Убитых и раненых становилось все больше, патроны были на исходе. Мортира у входа в казарму давно замолчала — кончились снаряды.
Когда, казалось, надеяться было уже не на что, снаружи вдруг раскатилось дружное и мощное «ура». Это обрушились на казаков с тыла собранные Беталом Калмыковым вооруженные горцы. Они смяли ряды белых и опрокинули их. Через полчаса все было кончено. Кто не успел унести ноги, сдался в плен.
Бетал, разгоряченный схваткой, со сбившейся на затылок папахой и с обнаженной шашкой в руке подскакал к главной казарме и ловко спрыгнул с коня. Не вкладывая шашки в ножны и по-прежнему размахивая маузером, который он держал в левой руке, Калмыков бросился к дверям и нос к носу столкнулся с Серго Орджоникидзе, выбежавшим ему навстречу.
Серго был без буденовки, волосы его растрепались, на лице — крупинки пороха, китель в нескольких местах прожжен. И только глаза, черные, живые, с искорками, горели бодро и молодо, как всегда.
— Ну, дай бог тебе сто лет жизни, Бетал! — проговорил он, вытирая вспотевшее лицо ладонью и размазывая по нему следы гари. — И где тебе удалось добыть столько геройских ребят? Молодец! Честное слово, молодец!
— Не я молодец. Вот кого благодарить надо, Григорий Константинович, — ответил Калмыков, показывая на подошедшего хаджи. — Это он всадников поднял…
Орджоникидзе подошел к чеченцу и крепко обнял его.
