Огромные черные глаза Арусак повлажнели. Она молча смотрела на старика, не зная, на что решиться. Наконец она порывисто обняла его, залилась слезами и поцеловала. Вытерла концом платка свое мокрое лицо и взяла на руки дочку.
— Я готова.
Чтобы обойтись без лишнего шума, лошадей выводили по одной и в поводу вели за околицу.
Когда весь маленький отряд собрался у опушки леса, было уже за полночь. К рассвету нужно было уйти в горы.
Нургали ехал впереди, поминутно останавливаясь и вглядываясь в темноту, чтобы не растерять своих спутников. Дорога петляла среди кустарников и валунов, то спускаясь вниз, то круто карабкаясь вверх. Они почти не разговаривали: ветер хлестал в лицо колючей морозной пылью и снегом, стоило слегка отвернуть башлык — и захватывало дыхание.
Орджоникидзе отпустил поводок, дав лошади волю, и погрузился в воспоминания. Так легче было коротать время. Он и раньше замечал, что в темноте его редко клонило ко сну, большей частью он настраивался на задумчивый лад, и тогда сами собой, безо всякого усилия с его стороны, перед ним одна за другой проплывали картины пережитого.
…Вот первый арест. Это случилось в Гори, когда ему еще не сравнялось и восемнадцати лет. Высокий грузный жандарм вытряхнул у него из-за пазухи пачку большевистских листовок. Волчком завертевшись в руках у жандарма, Серго вырвался и убежал. Его догнали и посадили в горийскую тюрьму…
Потом были тюремные камеры в Сухуме, в Кутаисе. Потом Курхен, Батум, Баку… Из последних пятнадцати лет около восьми он провел за решеткой. Была и сибирская ссылка.
Воспоминания возникали отрывочные, несвязные. Они беспорядочно наскакивали в его сознании одно на другое, неожиданно расплывались и исчезали.
…Франция, Цариж. Затем — маленький, патриархальный, типично французский городок Лонжюмо. Здесь он впервые видел и слышал Ленина. Было это в 1911 году в созданной Ильичем в Лонжюмо партийной школе.
Ничего внешне броского, примечательного не заметил тогда Серго в облике Ленина. Большой, высокий лоб, лысая голова, мягкий прищур глаз. На всю жизнь запомнились глаза — бесконечно глубокие, человечные. И речь — чуть картавая, необыкновенно страстная, убежденная…
…Все куда-то отодвинулось, померкло. И эта морозная, черная, как сажа, ночь, и их опасное путешествие, и все мелкое, личное. Оставался только Ленин, только он один…
Орджоникидзе выполнял многие поручения Владимира Ильича. Дважды ездил он к нему на станцию Разлив, бывал в знаменитом шалаше, ставшем теперь революционной историей.
На всю жизнь запечатлелись в памяти Серго этот шалаш из ветвей и свежескошенного сена и пенек, на котором обычно сидел и писал Владимир Ильич.
…Вот Ленин отрывается от блокнота, задумчиво покусывает карандаш и замечает его, Серго, посланного товарищами из Петрограда. Ильич легко вскакивает со своего места и быстрыми шагами идет ему навстречу. С нетерпением, с пристрастием спрашивает:
— Ну-с, какие новости? Немедленно выкладывайте…
— Хорошие, Владимир Ильич. Восстание готовим. Так и просили передать вам.
— Превосходно, превосходно, — говорит он, щурясь от солнца. — Скоро господа керенские узнают, что собой представляют большевики…
И Ленин с гневом говорит о буржуазии и Временном правительстве. От всей его плотной, крепкой фигуры исходит ощущение силы, надежности и правды. Около него исчезают колебания, меркнут сомнения…
…Григорий Константинович поправил стремя, смахнул с башлыка намерзший от дыхания лед и стал всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть Бетала. Однако ничего не увидел и только подивился про себя, как это Нургали в этой кромешной тьме умудряется находить дорогу. Проводник по-прежнему ехал впереди, изредка вполголоса окликая своих спутников.
Темнота и положение, в котором Они находились, никак не располагали к разговорам, и Бетал Калмыков тоже ехал молча, размышляя о жизни, о прошлом, о своей семье.
Он не так давно узнал о. трагической гибели отца и брата Назира, о казни Хажбекира Хажимахова и других испытанных бойцов революции.
Горечь утраты надолго поселилась в душе Бетала. Но внешне он ничем не выказывал своей скорби — горцы скупы на бурные проявления чувств. Никто не — увидел на его глазах ни одной слезинки.
Постепенно боль становилась все глуше, она как-то притупилась, уступив место гневу и ненависти к врагам его класса и его собственным.
Нургали скомандовал остановиться. Они должны были свернуть в сторону от проезжей дороги и двигаться дальше по горной тропе в направлении Хевсурского перевала. Тропа круто уходила вверх и лепилась к скалам, нависая над пропастью, поэтому продолжать путь до рассвета нечего было и думать.
Проводник выбрал для ночлега удобное место под скалой. Здесь по крайней мере не дуло. Кто-то предложил развести костер, но Нургали возразил:
— Нельзя. Ущелье — казак пост ставил… Огонь видел — сюда пришел. Надо темнота сидеть…
Через час начало рассветать. Сначала посветлели темные грани хребта, потом серое туманное утро медленно растеклось по долине.
Маленький отряд отдыхал. Кто просто сидел, прислонившись спиной к скале, кто спал, несмотря на холод и неудобства.
