Было в этом совсем простом, внезапно остановившемся мгновении жизни что-то скульптурно-величественное, вечно таинственное, вечно манящее…
Просветлели небритые огрубевшие лица, будто упал на них отблеск далеких воспоминаний о том, что давно уже позабылось в грозном дыму боев, в тяготах походной судьбы.
Забылось, ушло куда-то в небытие все страшное и плохое, — исчезли волнения и тревоги. Никто не думал о превратностях предстоящей дороги, о том, что по пятам отряда могут идти казаки.
Нургали первым нарушил молчание:
— Солнце. Пора… — сказал он тоном, не допускающим возражений.
Отряд растянулся длинной цепочкой. Впереди — проводник, за ним по одному двигались остальные.
Узкая извилистая тропа круто поднималась вверх. Копыта лошадей скользили на обледеневших камнях. Чем выше, тем становилось все холоднее.
Женщины ехали на самых смирных лошадях. Они стоически переносили все трудности опасного путешествия, хотя ни Арусак, ни жене Григория Константиновича никогда раньше не приходилось преодолевать верхом таких расстояний в горах.
Ребенку, которого держал на руках Бетал Калмыков, мерное покачивание коня вполне заменяло зыбку, и девочка крепко спала весь этот утомительный и трудный день.
До Хевсурского перевала оставалось еще много часов пути.
…Небо, бледно-жёлтое и пустое, еще хранило остатки дневного света, а горы вокруг и тропа уже подернулись вечернею синевой.
Отряд огибал скалу, когда Нургали резко и предостерегающе вскинул руку вверх.
Все остановились. Серго и Бетал подъехали к проводнику.
За поворотом, в сотне шагов от тропы, чернел полукруглый провал пещеры. У входа в нее сидело несколько человек.
Нургали и его спутники молча рассматривали их, спрятавшись за каменным выступом.
— Много люди, — сказал Нургали, нахмурившись. — Плохой люди. Дорога перевал нету… засада.
— Кто же это нас встречает? — прошептал Серго, доставая бинокль. Бетал последовал его примеру, отдав маленькую Гагану матери.
— Казаки, — сказал Калмыков.
Орджоникидзе долго смотрел в бинокль.
— Форма действительно казачья, но уточнить не мешает.
— Я пойду.
— Хорошо. Но будь осторожен.
Бетал спешился и, сбросив с плеч бурку, пополз, искусно прячась за валунами. Он так близко подобрался к сидящим возле пещеры, что мог слышать каждое их слово.
Однако прежде всего он пересчитал лошадей, лениво жующих жвачку. Двадцать три. Значит, столько же и всадников — лошади все оседланные.
У костра сидело только семеро. Лица их были освещены багровым отблеском. Они жарили на шомполах мясо. За плечами у некоторых — карабины. Несколько карабинов прислонены к скале, у входа в пещеру.
Пожилой бородатый казак (он сидел к Беталу лицом) пьяным голосом затянул старинную песню:
Из пещеры вышел есаул.
— Отставить! Почему орете?
— Поем, ваше благородие, — ухмыльнулся бородатый. — Песня душу греет, нешто не знаете?
— Дура! — равнодушно выругался есаул, подходя ближе к костру. — Сколько раз вам объяснять, что здесь могут появиться большевистские комиссары. A ты горланишь. Сигнал, значит, даешь, чтобы остерегались.
— Э-э, ваше благородие, — развязно отвечал тот же казак, — дураки разве те комиссары, чтобы лезти в горы в этакий мороз.
— Заткнись!..
— Это нас начальство не пожалеет. А комиссары, они не без понятия.
— Кому сказал, — закрой рот!
— Закрыл, ваше благородие.
Есаул присел на корточки, выгреб палкой уголек из костра, прикурил самокрутку.
— Сам генерал Эрдели обещал мне, что на месяц домой всех отпустит, ежели изловим кого-нибудь из красных комиссаров.
— Мало чего… — пробурчал другой казак.
— Не веришь генералу?
— Поживем — увидим.
Бетал не стал слушать дальше и пополз к своим.
— Кто они? — спросил Орджоникидзе, когда Калмыков возвратился.
Лицо у Бетала озабоченное и хмурое. Ясно, что вести он принес неутешительные.
— Белые. Из-за нас тут торчат. Поджидают, сволочи.
— Что будем делать?
— Надо пробиваться!
— Сколько их?
— Двадцать три.
— Ну и горяч же ты. Не годится это. Они нас перестреляют, и все.
— Тогда какой выход? Возвращаться?
Орджрникидзе пожал плечами, лихорадочно обдумывая положение. Нервно подергал ус.
— Нургали, — обратился он к проводнику. — Нет ли другого — пути к перевалу? Нельзя ли как-нибудь обойти засаду?
— Нэт! — односложно ответил чеченец.
— Хоть тропинку вспомни.
Нургали прищурился, медленным взглядом обвел утонувшие в сумраке горы. Узкие глаза его стали похожи на две едва заметные щелки.
Тропинку… Легко сказать, — зимою, в мороз, отыскать на заснеженном перевале давно заброшенную прерывающуюся тропу.
— Мы не можем, не должны возвращаться, как бы ни был велик риск, — сказал Калмыков.
