— Я думаю, они знают, — старик сел возле Григория Константиновича, несколько минут молчал, глядя в огонь. Потом поднял глаза на Орджоникидзе. — Большевики — хорошие люди, Ерджикидз[39]. Правильные люди. И мы рады таким гостям. Живите у нас, сколько захотите. Но сейчас — опасно. Вам надо уйти, пока белые в ауле. Вас, комиссаров, знают в лицо. А за молодцов ваших не бойтесь — в обиду их не дадим. Когда уедете, их спрятать будет легче — имен их никто не знает, а переоденутся, — так те же чеченцы. Что есть у нас, то и у них будет. Накормим, напоим, как надо. И не подумай, Ерджикидз, что о себе тревожимся. Как вас спасти, думаем. Нужны вы еще будете горцам. Однако, если скажете: «Нет, никуда не пойдем!» — дело ваше. Как скажете, так и будет.
Старик хмурился. Нелегко было ему произнести эту заранее приготовленную речь, — какой же горец с легким сердцем откажет гостю от дома, даже если он принужден это сделать ради безопасности и благополучия самого гостя.
Не прими за обиду, Ерджикидз. И ты, Бетал… Все, что слышите сейчас от меня, говорят и мои односельчане, которые желают вам добра и удачи.
Хаджи повернулся к женщинам.
— А они пусть останутся. Трудно им будет в пути в такой мороз. Пусть живут с нами…
— Ты славный и добрый старик, — сказал Орджоникидзе, надевая сапог. — Но напрасно ведешь речь об обиде. Мы отлично понимаем сами, что положение серьезное. Надо уходить. Другого выхода нет. Оставаясь в ауле, мы в сущности будем лишены всякой возможности действовать. А сидеть сложа руки именно теперь Не имеем права…
— Значит, едем? — спросил Калмыков.
— И сегодня же ночью.
— В какую сторону пойдете? — спросил хаджи и, слегка смутившись, добавил. — Если нельзя сказать, не говори.
— Скорее всего по направлению к Куржину, — без колебаний ответил Серго.
— Дай аллах счастливой дороги. Не забывайте нас. И возвращайтесь скорее! Вся надежда, наша на вас!
— Вернемся, обязательно вернемся, старик. А ты, если будет случай, расскажи чеченцам, что, хоть и вынуждены мы сейчас скрываться, но борьба еще не окончена. И на Кавказе победит Советская власть! Пусть не сомневаются!
…Весь день в сакле старого чеченца шла подготовка к отъезду. Приходил Николай Федорович Гикало, которому Орджоникидзе вручил мандат о назначении его командиром всех групп и отрядов Красной Армии и партизан, скрывающихся в Кабарде
Поддерживая с ними постоянную связь, Гикало рассчитывал по возможности вооружить и объединить эти разрозненные группы, а затем уничтожить карательные отряды, разосланные Деникиным по горным селениям и аулам.
После наступления сумерек хаджи привел к Орджоникидзе плотного смуглолицего чеченца лет двадцати семи. Черные как смоль усы молодецки закручивались вверх, темно-карие глаза смотрели доверчиво и спокойно.
— Он покажет Дорогу.
— Горные тропы знаешь? — спросил Калмыков у молодого чеченца.
— Он чабан, — сказал хаджи. — Всю жизнь чабан. Не раз переходил через горы. Завяжи ему глаза башлыком — не заблудится.
— Тогда все в порядке, — сказал Григорий Константинович, с любопытством разглядывая проводника.
А тот, пока о нем говорили, не поднял головы и смущался, как девушка.
— Как же тебя зовут? — спросил Орджоникидзе.
— Нургали зовут.
— Ну что ж, Нургали… Значит, пойдем вместе.
— Пойдем…
…Черная бурка ночи укрыла ущелье. В густом, непроглядном мраке не было видно ни звезд, ни очертаний хребта. Лишь еле заметно и расплывчато маячили вдали серыми пятнами снежные вершины гор.
Лучшей ночи нельзя было и пожелать, если бы не холодный морозный ветер, насквозь продувавший ущелье.
Все было готово к отъезду. Сумки приторочены к седлам, вычищены и накормлены кори.
Орджоникидзе и Калмыков знали, что люди из карательного отряда, остановившегося в ауле, спят крепким сном после обильного возлияния, о чем позаботились верные друзья хаджи. А сам ротмистр так увлекся зеленым змием, что к вечеру уже едва ворочал языком.
Настал час отъезда. Орджоникидзе подошел к хозяину дома.
— Мы никогда не забудем того, что ты сделал для нас, — и Григорий Константинович крепко пожал сухую руку старика. — Но я уверен: скоро наступит день, когда мы сможем ответить тебе добром на добро! Обязательно наступит!..
— Счастливой-дороги, Серго!
В это время всхлипнула Арусак, заворачивая в одеяло свою маленькую дочь.
— Ради аллаха, — хаджи бросил на нее сочувственный взгляд, — не берите с собой в такой холод детей и женщин.
Арусак отрицательно покачала головой в ответ на молчаливый вопрос Григория Константиновича. Нет, они с маленькой Гаганой и Зинаидой поедут вместе со всеми. Они не могут и не хотят оставаться.
— Тогда не берите ребенка. Наша невестка будет заботиться о малютке, как о родной дочери. Пожалейте дитя! — старик мягко положил ладонь на плечо Арусак. — Послушай, сестра, даже мужчине опасно отправляться в путь ночью и в такую стужу. А ты — только слабая женщина. Оставайся.
