Лошади жевали овес в торбах.
Бетал Калмыков, степной человек, с детства привыкший ко всем превратностям походной жизни, крепко спал под буркой, положив голову, повязанную башлыком, на плоский камень, заменивший ему подушку.
Арусак медленно ходила по тропинке, качая на руках плачущего ребенка. На нее исподлобья поглядывал молчаливый Нургали, который только что проснулся и проверял подпруги у лошадей.
Орджоникидзе тоже встал, зябко повел плечами и подошел к Арусак, заглядывая ей через плечо.
— Ну что, Гагана, что, черноглазая?!. Покричала и хватит, — шутливо сказал он. — Всех кадетов, всех карателей напугала, отдохни теперь малость!
Калмыков, услышав голоса, открыл глаза и быстро поднялся, отряхнув с бурки снежок.
Ребенок не успокаивался.
— Дай-ка ее мне, — попросил Бетал.
Он распахнул на себе бурку, расстегнул на груди полушубок — и, осторожно взяв из рук Арусак завернутую в одеяло малютку, прижал ее к себе.
Арусак с улыбкой наблюдала за ним.
Бетал тоже улыбнулся, но как-то виновато, словно стесняясь своего порыва, и вдруг тихим приятным баритоном запел кабардинскую колыбельную песню:
Бетал перестал петь, убедившись, что ребенок заснул, и подошел к Орджоникидзе.
— Видишь, Серго. Эсеры и меньшевики меня не понимают, а эта крошка сразу поняла.
— Где ты научился успокаивать детей? — спросил Серго, глядя на Калмыкова так, будто видел его впервые.
— Я рос старшим в семье, — просто ответил Бетал. — Нет у меня ни сестер, ни братьев, которых не держал бы я на руках.
Подошла Зинаида Гавриловна:
— О чем ты ей пел, Бетал?
Он коротко перевел.
— Очень уж боевая колыбельная… Про коня и про саблю…
— В нашем строю хватит места для всех, — серьезно сказал Калмыков. — Борцами за новый мир могут быть и мужчины и женщины…
— А нас бог, что ли, наказал, — вздохнул Серго, бросив взгляд на жену. — Правда, я не умею петь колыбельных песен. Наверно, потому и нет у нас детей…
— Опять начал, — смущенно сказала Зинаида Гавриловна.
— Не сердись, моя красивая, — шутливо продолжал Григорий Константинович. — Злых кони не держат. Смотри, как бы этот гнедой не сбросил тебя где-нибудь по дороге!
Все засмеялись. Ребенок проснулся и заплакал.
— Ну вот тебе! — огорчился Серго. — Это я виноват. Не ко времени вздувал шутки шутить. Придется тебе, Бетал, еще раз приложить все свое старание. Если и теперь утихомиришь Гагану, пошлем тебя воспитывать наследников английского короля.
Калмыков вполголоса запел. Но девочка не собиралась успокаиваться и заливалась плачем. В конце концов матери пришлось взять ее. Бетал снял бурку и соорудил из нее подобие шалаша с помощью двух кизиловых прутьев.
— Тут ты сможешь ее развернуть, — жестом пригласил он Арусак в импровизированный шатер. — Она, видно, мокрая… Сейчас костер будет…
Нургали развязал мешок, в котором они везли сухие дрова, вытащил из него несколько поленьев и искусно развел перед буркой костер. Было уже совсем светло, и он не опасался, что огонь и дым заметят казачьи сторожевые посты.
Над огнем на камнях поставили ведро с водой. Бетал нацедил ее из незамерзающего маленького родничка, бьющего из-под скалы.
Ветер переменил направление и дул теперь снизу, со дна ущелья, завивая над костром слоистый шлейф дыма.
За хребтом порвало плотную завесу туч, и по снеговым вершинам ударили пронзительные лучи солнца. И сразу заплескались на обледенелых склонах янтарные краски, порозовел горизонт, стало чище и выше потеплевшее небо. Засуетились над горами обрывки туч и поплыли куда-то на север, унося с собой яркие блики зари…
Путники грелись калмыцким чаем.
Серго сидел на большом камне, и, прихлебывая из жестяной кружки обжигающий губы напиток, другой рукой озабоченно рылся в карманах своего полушубка.
— Вот, нашел наконец! — торжественно провозгласил он.
На ладони у него лежал кусок шоколада, завернутый в измятый листок фольги. Орджоникидзе старательно сдул с него налипшие крошки и подошел к Арусак, которая по-прежнему сидела с дочкой под буркой.
— Сейчас напоим Гагану. Дайте-ка кружечку… — Он бросил в чай шоколад и, поболтав, протянул матери. — Угощай нашу царевну! Пусть пьет на здоровье!
— Темно тут у меня, — сказала Арусак. — Да и согрелись мы… Снимите, пожалуйста, бурку.
Жмурясь от удовольствия и чмокая, малышка охотно пила из чайной ложечки коричневую теплую жижицу. Все сгрудились вокруг, позабыв о своих собственных делах и заботах.
Мать и дитя…
