Лучше бы я молчал! Моя дочь снова вся задрожала, и рыдания набрали новую силу. Это было похоже на шторм: накатывала волна за волной, не стихая. Я ничего не понимал, ни единого слова через этот поток слез и всхлипываний. Мне оставалось лишь согревать ее своими объятиями, предоставив рубашку взамен носового платка: в том месте, куда уткнулась Иоланда, рубашка уже промокла. Я кожей чувствовал насквозь мокрое пятно.
Не знаю, сколько времени мы так стояли. Прохожие проходили мимо, поглядывая на нас. Кто-то с любопытством, кто-то с сочувствием, а кто-то даже неодобрительно головой покачал! Это был очень пожилой синьор, который вознамерился преподать мне урок нравственности.
— Ай-яй-яй…. И не стыдно тебе женщину до слез доводить? Ты ж ведь старше ее, мудрее должен быть! — воскликнул он с осуждением. — Но вы, современная молодежь, только и знаете, что пользоваться женщинами, а потом выбрасывать их, как грязные бумажные платочки. Раньше платочки были матерчатые. На них вышивали свои инициалы, стирали эти платочки и бережно хранили. Теперь высморкался — и в помойку.
Его проповедь меня повеселила. Я снисходительно улыбнулся и изрек:
— Кстати, я до сих пор пользуюсь матерчатыми, правда крайне редко. У меня редко насморк бывает.
— Зачем же ты ее обижаешь?! — Он даже потряс в воздухе костлявым кулаком, в котором сжимал хлипкую трость.
— Синьор, это моя дочь, — пояснил я иронично.
Несколько мгновений он недоверчиво созерцал нас. Иоланда затихла в моих руках и прислушивалась к разговору.
— Голову ты мне морочишь! — сердито воскликнул старик. — Ты ее в десять лет родил что ли?!
— Нет. Я просто хорошо сохранился. Как мумия.
— У современной молодежи ни к кому нет уважения! — все сильнее сердился синьор. — Не стыдно насмехаться надо мной.
Иоланда подняла голову и проговорил охрипшим от рыданий голосом:
— Это правда мой отец. Я родилась, когда ему было двадцать.
Старик уставился на нас, не в силах вымолвить ни слова.
— Ну дела… Ну прости…
— Ничего, — заверил я.
— А почему так плачет? Обидел кто?
— Пока не выяснил. Но вы не волнуйтесь, все будет хорошо, я не дам в обиду свою дочь, — пообещал я.
— Уж сделай одолжение. Красавица она у тебя и очень хрупкая.
— Всего хорошего, — кивнул я доброжелательно и, крепче обняв свою дочь, увлек ее к машине. — Иоле,
Иоланда смотрела в пространство перед своим носом взглядом человека, обреченного на смерть. Я не на шутку перепугался.
— Сегодня вы ходили за результатами анализов, — начал я подстегивать. Сил томиться в этом ожидании не осталось. — Как я понимаю, они оказались плохими. У тебя проблемы со здоровьем?
Иоланда будто онемела. Или окаменела. Она сидела неподвижно, и только едва уловимое колыхание ее груди доказывало, что моя дочь жива. В остальном она больше напоминала изваяние, у нее даже взгляд стал стеклянным.
Вдруг она отрицательно помотала головой и закусила губу, пытаясь сдержать новую волну рыданий.
— Иоле, я не понимаю! — потерял я терпение. — Что происходит?!
— Дамиано не может иметь детей.
Я остолбенело уставился на дочь. Передумав и предположив много чего, пока Иоланда рыдала, я даже не задумывался над тем, что проблема могла быть в Дамиано! Наверное, это потому что всегда на слуху бесплодие женщин, а про мужчин в этом контексте лично я ни разу не слышал. Интересно, почему?
— Насколько все серьезно? — спросил я и с удивлением обнаружил, что голос у меня тоже стал чуть более хриплым.
— Я не смогла поговорить с врачом. Она сообщила нам новость, потом сказала, что можно попробовать пройти курс лечения. Дамиано вскочил и… — Рыдания вновь прорвали стену.
— … и убежал, — предположил я.
— Ты… видел его? — Иоланда смотрела с такой надеждой, что у меня слова застряли поперек горла. Я лишь отрицательно помотал головой, тем самым ожидаемо вызвав новый поток слез.
Я притянул дочь к себе и зарылся носом в ее каштановые волосы. Пока бесполезно что-либо говорить, да и не знал я, что сказать. Вообще, лично мне эта ситуация не казалась прямо-таки концом света. Ребенка ведь можно усыновить. Но я мог себе представить, что чувствовал Дамиано. Да и состояние моей дочери тоже мог представить…
— Иоле, он остынет и успокоится…
— Ты просто не видел его глаз, папа! — всхлипнула Иоланда. — Душераздирающий взгляд приговоренного к смерти! Вдруг он погнал со всей скоростью и убился о… — она не договорила и, закрыв лицо руками, в голос зарыдала.
— Пожалуйста, Иоле! Не накручивай себя! Дамиано никогда не отличался неадекватностью!
— Но он никогда не получал таких новостей! — возразила она, хотя я с трудом разобрал ее слова.
— Иоле, это не самая страшная новость, а Дамиано морально устойчивый человек. Из-за первой пощечины судьбы лишать себя жизни? Да ну! Может, он уже домой вернулся.
— Сомневаюсь. Он на мои звонки не отвечает.
— Наверняка поехал куда-то в холмы^ проветриться и успокоиться. Наши умбрийские пейзажи очень способствуют обретению гармонии с жизнью.
Иоланду мои слова не убеждали, я это чувствовал.
