Всего лишь папа полностью

Каролина снова рассмеялась, а я добавил, когда она чуть утихла:

– Amore, остается последний месяц перед экзаменами. Надо хорошо соображать, когда можно прогулять, а когда нет. Сейчас не время. Сейчас надо окончить лицей.

— Папа, я это знаю! — заверила она. — Я ведь и не прогуливаю! И прилежно учусь! Разве профессоресса по итальянскому жаловалась на меня?

Руль дернулся в моих руках.

— Профессоресса по итальянскому? — спросил я не своим голосом, стараясь хотя бы не заикаться. — Почему именно она?

— Но ведь она жаловалась на Элио.

Я облегченно вздохнул.

— Но ведь у него и были проблемы.

— А у меня их не было!

— Кстати, что ты скажешь о профессорессе? — полюбопытствовал я с невинным видом, хотя у самого аж ритм сердца замедлился.

Каролина пожала плечами, а потом ответила равнодушно:

— Профессоресса как все остальные. Элио, конечно, злится на нее, что она ему палки в колеса вставляет. У него еще и с математикой были проблемы, но у него мозг технический. Он ничего не учил, но на лету мог понять объяснения. Наверное, за счет этого в итоге и получал свои законные шесть баллов. А с литературой и латынью так просто не выкрутишься, тут работать дома надо… Но мне профессоресса нравится. Требовательная, но справедливая. И потом, она всегда старается помочь. Короче, она не такая зловредная, как профессоресса по философии. Вот та — настоящая carogna [12].

— Ну и замечательно… — пробормотал я себе под нос.

— Что?

— Я говорю: как же тогда Элио справляется с философией?

— У него за устные ответы низкие баллы, а за письменные — высокие. Потому что ему соседка по парте подсказывает. Вот в среднем и получается приемлемая оценка.

— Соседка по парте? Кто такая?

— Вряд ли ты ее знаешь. Она новенькая, в этом году пришла.

— У Элио с ней что-то есть?

— Без понятия.

Некоторое время мы молчали, встряв в небольшую пробку.

— Не жаль тебе, что не едешь со своими однокурсниками на Корсику после экзаменов? — спросил я.

— Ни капельки! Я еду с любимым парнем, это куда интересней и романтичней, — сказала она с воодушевлением и широко улыбнулась. — И потом, на Корсике я уже была, а на Бора-Бора — ни разу. Я самая счастливая на свете…

Я оторвал взгляд от дороги и посмотрел на свою дочь. Лицо ее так и светилось влюбленностью и мечтательностью. Я почувствовал себя негодяем. Ведь я попросил Джорджо встретиться с бывшей возлюбленной и удостовериться, что его чувства окончательно погасли. А что если они вспыхнут с новой силой? Я разрушу такое хрупкое счастье дочери…

— Когда намечается поездка? — спросил я со вздохом.

— Видимо, она тебя очень не радует, — с упреком сказала Каролина. — Но мы едем, хочешь ты того или нет. Через две недели после экзаменов! И я докажу тебе, что разница в возрасте не помеха для любви!

Я снова взглянул на свою дочь. Глаза ее сверкали упрямством.

— Я всем сердцем желаю, чтобы ты была счастлива, amore mio, — произнес я хмуро. — Разница в возрасте не так важна. Главное — настоящие чувства. Мы приехали.

— Спасибо, папа! — Каролина улыбнулась, обняла меня за шею, крепко-крепко, — и выпорхнула из машины.

Моя дочь была так влюблена, что у меня закралась мысль отказаться от своей затеи дознаться до правды. Каролина даже со мной стала нежнее, что меня особенно трогало. Будто с этой любовью в ней проснулась настоящая женская теплота и ласка.

Я удрученно смотрел ей вслед: как она торопливо бежит к группе молодых людей, стоящих возле входа на вокзал. Среди них я даже разглядел своего сына, который, в отличие от Каролины, вышел из дома на полчаса раньше.

Но как отказаться от расстановки приоритетов, если меня не покидает странное чувство, что Джорджо не любит ее по-настоящему, а до сих пор не забыл свою бывшую? Узнать это потом будет куда горше, чем с самого начала, пока ничего серьезного между ними не произошло…

Высадив Каролину, я отправился на объект и только через пару часов появился в офисе. Наверное, задумчивость прочно приклеилась к моему лицу, потому что Эмма, едва я переступил порог, сразу спросила:

— Кажется, ты на развилке?

— Что? На какой развилке? — не понял я и наморщил лоб, стараясь уловить ход ее не всегда стандартных мыслей.

— На жизненной, ясное дело.

— Ах, на жизненной… В какой-то степени.

— Что еще натворила Каролина?

— Иногда мне кажется, что ты засунула мне в карман прослушивающее устройство… — проворчал я. От всевидящего ока Эммы невозможно скрыться, и это меня нервировало. Нервирует, когда кто-то видит тебя насквозь, принуждает к откровенности, даже если потом ощущаешь, как гора с плеч свалилась.

— Будто ты джинсы свои не стираешь, — хмыкнула Эмма.

— Вот и я удивляюсь, куда ты внедрила это устройство?

— Ладно, что там с Каролиной?

— Не понимаю, с чего ты взяла, что с Каролиной?

— С утра мне звонил Дамиано, не дозвонившись до тебя, и просил передать, что папка с документами по Де Лука лежит у него на столе, а не в обычном месте. Я сказала, что ты еще не прибыл, а он поведал, как ты уехал вместе с Каролиной…