Некоторое время я неторопливо брел куда глаза глядят, спускаясь с вершины столовой горы по узкой тропинке. Иногда, впрочем, приходилось сворачивать с проторенной дороги, карабкаться через каменные нагромождения, продираться сквозь ломкие ветви кустарника: земля сама говорила мне, куда следует ступать, чтобы доставить ей удовольствие, а я повиновался ее пожеланиям, как и подобает безупречному мужу.
Наконец мои ноги приняли решение остановиться. Я не стал с ними спорить и уселся на большой круглый камень, согретый послеполуденным солнцем. Отвязал от пояса мешочек с рунами. Сейчас их совет требовался мне, как никогда прежде. Поэтому я решил достать не одну руну, а три. Впервые за свою долгую жизнь я отступал от собственного правила.
«Много рун – для слабых духом, для нуждающихся в надежде и утешении, а для Одина – всегда только одна», – гордо говорил я когда-то. Но сейчас мне пригодились бы и надежда, и даже столь презираемое мною утешение. А больше всего мне был нужен дельный совет. Незнакомцы, вышедшие на охоту за Олимпийцами, тревожили меня все больше.
На свой счет я был совершенно спокоен: пророчество старой карги Вёльвы насчет моей, теперь уже совсем близкой, смерти от клыков Фенрира было хорошо хотя бы тем, что позволяло мне высокомерно пренебрегать прочими опасностями, как и подобает отцу всех воинов. Но мне очень не нравилось, что мои новые приятели Олимпийцы оказались такими уязвимыми. Было бы досадно столь быстро потерять моих новых союзников – заносчивых не по чину, несговорчивых и не слишком могущественных, но изобретательных, веселых и по-юношески бесстрашных. Они мне нравились чем дальше, тем больше, а я привык считать, что жизнь каждого, чье существование доставляет мне удовольствие, священна. В довершение всех бед мое равнодушное древнее сердце тревожно ворочалось под ребрами, когда я думал, что завтра утром могу обнаружить смертоносные веретена или зеленые перья приходившего к Марсу существа в мертвых серых глазах Афины.
Я быстро достал три теплые косточки, положил перед собой на песок и медленно перевернул. Сначала ту, что лежала справа, потом – центральную и напоследок ту, что была слева.
Первым открылся все тот же Хагал, грозный знак небесного града, – именно эту руну я вытащил из мешочка за несколько минут до того, как пришла Афина, чтобы сообщить мне о смерти бедняги Диониса.
