Произнося это, магистр выбросил вперед правую руку, взял синий ящик и уронил его на колени Макки.
– Именем книги я связываю вас клятвой!
Как и ожидал Макки, все было сделано очень быстро. Он продолжал держать ящик в руках, когда еще не умолкли звеневшие в воздухе слова старинного судебного вызова. Невзирая на все модификации говачинского Закона, каковые можно было приложить к этой ситуации, он, Макки, был пойман в сложное переплетение правовых требований. Он остро ощущал пальцами холод металла. Ему придется вступить в борьбу с самим Высшим магистром. Говачины обходились без долгих предисловий: это свидетельствовало о нехватке времени и о том, что они находятся в затруднительном положении. Макки напомнил себе, что имеет дело с существами, которые находят удовольствие в своих собственных неудачах, которые наслаждаются смертью на судебной арене, а самую большую радость испытывают, когда кто-то меняет законы.
Макки заговорил, тщательно соблюдая формальности, которых требовал ритуал. Он понимал, что без этого не сможет выйти отсюда живым.
– Двое неправых могут взаимно устранить друг друга. Поэтому позвольте тем, кто совершает ошибку, совершить ее вместе. Именно в этом и состоит истинная цель Закона.
Макки откинул простой крючок, запиравший ящик, и поднял крышку, чтобы рассмотреть содержимое. Это надо было сделать с соблюдением всех формальностей. Горький затхлый запах ударил ему в нос, когда он открыл крышку. В ящике лежало то, что он и ожидал увидеть: книга, нож, камень. Макки понимал, что держит в руках оригинал подобных ящиков. Это была вещь невероятной древности – в тысячи и тысячи стандартных лет. Говачины верили, что именно этот ящик был создан Лягушачьим Богом, а его содержимое является образцом, символом «единственного настоящего Закона». Помня, что все надо делать правой рукой, Макки по очереди прикоснулся ко всем трем вещам, закрыл крышку и запер ящик. Сделав это, он почувствовал, что вступил в призрачные ряды легумов, имена которых были запечатлены в менестрельской хронологии истории говачинов:
Макки вдруг стало интересно, как будут петь о нем. Как о Макки-растяпе? Его мысли лихорадочно метались от одного важного предмета к другому. Первой проблемой был Арич. За пределами Федерации говачинов было мало что известно о Высшем магистре Бегущих, но рассказывали, что однажды он выиграл дело, доказав факт предвзятости, и это позволило ему убить судью. В комментариях к происшествию было сказано, что Арич «сделал с Законом то же, что делает вода с солью, растворяя ее». Для посвященных это означало, что Арич сформировал отношение говачинов к законодательству, каковое можно было обозначить как «уважительное неуважение». Это была особая форма святости. Каждое телодвижение было так же важно, как и произнесенное слово. Говачины сделали из этого афоризм:
«На судебной арене твоя жизнь находится у тебя во рту».
Говачины могли юридически обосновать убийство любого участника судебного процесса – судьи, легума, клиента, но это должно было быть обставлено со всей правовой тщательностью, с обоснованиями, понятными всем участникам, с соблюдением расписания. Помимо всего прочего, убивать на судебной арене можно было только при отсутствии иной возможности уважительного неуважения к говачинскому Закону. Даже изменяя Закон, нужно было соблюдать его святость.
Вступая на судебную арену, надо было ощущать эту особую святость всеми фибрами души. Формы… формы… формы… С этим синим ящиком говачинский Закон грозил смертью за каждое слово, за каждое движение. Зная, что Макки не был прирожденным говачином, Арич решил загнать его в цейтнот, надеясь, что тот неминуемо совершит какую-нибудь непростительную ошибку. Говачины не хотели доводить до судебной арены дело Досади, это было быстрое состязание. Но если арены все же не избежать… Что ж, ладно, тогда придется очень тщательно подбирать судей – их вообще всегда подбирали с большой осторожностью. Обе стороны проявляли в этом деле максимум изобретательности, стараясь не выбрать профессионального законника. Судьи могли представлять тех, кого обидел Закон. Судьями могли стать обычные рядовые граждане в любом числе, если они удовлетворяют противоборствующие стороны. Судей могли избирать (и часто делали это) на основании их специальных знаний, важных для данного конкретного дела. Но здесь следовало крепко подумать о возможной предвзятости. Говачинский Закон строго разделял пристрастное отношение и предвзятость.
Макки учитывал это.
Интерпретация пристрастного отношения: «Если я могу вынести решение в пользу определенной стороны, я так и поступлю».
Интерпретация предвзятости: «Неважно, что происходит на арене, я все равно приму вот эту сторону».
Пристрастное отношение допускалось, предвзятость – нет.
