А Рогозов долго сидел неподвижно, вслушиваясь в звонкий – поначалу звонкий, а потом делавшийся все более и более восковым – звук «атеэлки» – в морозы любой грохот становится звонким, стонущим, держится долго и слышен чуть ли не два десятка километров, – и обвял, распустился лицом, когда звук исчез совсем. Из боковушки вышел Митя Клешня. Рогозов стянул с ног валенки, пинком отбросил к печке, расслабленно пошевелил пальцами в слежавшихся, кульком намотанных на ступни портянках.
– Что за машина, на которой он приезжал? – спросил Рогозов, не глядя на приемыша.
– Вездеход. Малый артиллерийский тягач.
– Хорош механизм. На оленей можно великую охоту устроить. – Рогозов, помолчав немного, нахмурился, будто ему начало ломить простуженные ноги, раздирать кости, качнулся влево-вправо, выветренное сухое лицо его потемнело. – Скоро олени с севера на юг двинутся, – проговорил он. – Мясо на зиму нужно будет запасти. На лыжах за ними бегай, бегай – и впустую можно пробегать, а если на машине – полдня, и вся зима будет обеспечена. Понял?
Митя Клешня мотнул головой: понимать тут нечего, Рогозов прав.
– Если понадобится машина, сумеешь взять?
– Не знаю. Пока мне ее не доверяют.
– Пока, пока… – глухо проворчал Рогозов, – родилось же чадо на белый свет.
Утром, когда Владимир Корнеев проснулся в старомодном уютном номере гостиницы «Москва», ему не сразу вспомнилось вчерашнее сидение в ресторане, разговор с «солдатом не в ногу», которого тысячу раз били за неудобоваримость, мяли бока, ставили синяки, но, видать, наука на пользу не пошла: как был Сомов колючим ежом, так им и остался. Многих злил независимый вид Сомова, строптивость, прокуренные зубы, ухмылка, красные белки глаз, дурацкая школьная манера запускать пальцы в отросшие на затылке волосы и чесаться, словно у него завелись блохи, коростелиный голос. Вспомнилась бесцеремонность, с которой тот сел за стол Корнеева, – эта бесцеремонность тоже многих выводила из себя.
Со злости, с внутренней взбудораженности нельзя начинать день. Надо успокоиться. Есть хороший театральный рецепт – его всегда дают начинающим артистам перед выходом на сцену. Случается ведь – актеру надо появиться перед зрителями, сыграть свою, хотя и малую роль, а он не может: от волнения все слова забыл, запятые с точками перепутал, восклицательные знаки, которые в сценической речи много важнее, чем в речи книжной, перепутал с вопросительными, все вышибло у него из памяти. Беда! Чтобы такой актер хотя бы немного пришел в чувство, ему рекомендуют совершить простейшую вещь: надо резко втянуть в себя воздух, выдохнуть, снова вдохнуть, подержать воздух немного в легких и опять выдохнуть, потом повторить вдох-выдох еще несколько раз – и все будет в порядке. Средство безотказное.
Проделал Корнеев эту процедуру – полегчало.
Встал, умылся, тщательно оделся. Действовал по порядку, который был незыблем, родился вместе с ним, вместе с ним и умрет.
Без пятнадцати десять он, собранный, с легкой официальной улыбкой, застывшей на лице, чуточку насмешливый, чуточку строгий, предупредительный, готовый любому протянуть руку помощи и от любого эту помощь принять, вошел в холодный мраморный вестибюль здания, расположенного неподалеку от гостиницы. Невольно сощурился – в вестибюле было сумеречно.
Первым, кого он увидел, едва привыкнув к вязкой полутьме вестибюля, был все тот же Сомов. Вот наваждение! Сомов издали кивнул, но Корнеев, продолжая щуриться, не ответил, отвернулся, двинулся в сторону, к раздевалке, бережно поддерживая обеими руками папки с чертежами. Он не хотел, чтобы установившееся в его душе спокойствие было поколеблено.
Ровно в десять прошли в кабинет председателя государственной комиссии. Комиссии этой было дано право решить – раз и навсегда, окончательно решить, бесповоротно, – есть ли нефть на Малыгинской площади, а соответственно и в Западной Сибири, поскольку Малыгино типично для всего региона, или ее там нет.
