– Самолет виноват. Никак ни в самолетах, ни в поездах спать не научусь, все время что-то мешает – то грохот мотора, то жесткое кресло, то стюардесса вдруг сладким голосом пропоет в микрофон, что за бортом температура минус шестьдесят градусов… Попробуй поспи тут.
Митя Клешня еще некоторое время не покидал своего поста около амбразуры, топтался там, щурил глаза на Вику.
Когда Вика в очередной раз пошла на кухню, остановил ее, что-то выговорил – прогуркал по-птичьи, издали не разберешь, хотя все помещение столовой не больше спичечного коробка, потом до Корнеева донеслось отчетливое: «Я еще обязательно загляну», после чего Митя Клешня стремительно пересек столовую, у порога прощально поднял руку.
Корнеев затылком чувствовал на себе пристальный взгляд Вики и торопился добрать-доесть обед, допить компот, выставленный перед ним в большой алюминиевой кружке, – ощущал, что развинчивается в нем какая-то туго затянутая штуковина – гайка не гайка, а вот именно штуковина, тот самый особенный сцеп, позволяющий каждому человеку держаться в собранном состоянии.
Когда он добивал кружку с компотом, где в сладкой коричнево-мутноватой жидкости плавали тугобокие сливы, в столовой появился Воронков, нескладный, с мрачным лицом. Тоже, видно, пришел Вику проведать. Но если Окороков был свободен от вахты и мог распоряжаться собою как хотел, то Воронков находился на вахте, – выходит, он, дамский угодник, удрал с площадки.
– Я на одну минуту, – предупреждая корнеевский вопрос-выстрел, поднял руку Воронков. – Всего айн момент.
Лицо его теряло жесткость, размякало, словно сухарь, угодивший в воду, когда он смотрел на Вику. Сунул Воронков руку за отворот полушубка и ловко, легким, бесшумным движением извлек непомятую кедровую лапу, на которой висели две тяжелые, разбухшие от орехов шишки. Интересно, где он их добыл – ведь по осени малыгинские жители шишковали на этой гриве, все подгребли, ни ежику, ни вороне, ни белке ничего не оставили – деревня всегда выбирает все, что вокруг нее растет и водится.
– Презент, – произнес Воронков. Ишь, дон-жуан болотный, слово какое на свет извлек: «презент».
Корнеев неожиданно для себя по-мальчишески ободряюще подмигнул ухажеру, потом поднялся и молча вышел из столовой.
К вечеру, когда свет угасающего дня начал сжиматься с краев – со всех сторон, даже с западной, которая обычно долго не уходит в тень, вот ведь как зима круто обходится, – Корнеев, одевшись потеплее, забрался в кабину «атеэлки» и поехал в Малыгино, а точнее, не в Малыгино – на заимку, что стояла в стороне от деревни. Он уже пытался расспрашивать старых бывалых людей, видели ль когда-нибудь они приметы нефти, – возможно, и в болотах выхлестывало наверх вместе с вонючим газом мазутное пятно, и по реке раскатанная в блин радуга могла плыть, может, кто-нибудь черпал из луж банкой густую горючку, чтобы полить ею сырые дрова.
Малыгинский самый старый люд – безграмотный, лучшая грамота в тайге – острый глаз, чутье, умение влепить мишке пулю в лохматый, розово светящийся редким волосом, почти человеческий подмышек, когда надо отыскать сладкий корень, ягоду и орех, а в этом деле смешные, совершенно бездушные значки и буковки – не самые лучшие помощники.
А хозяин заимки – культурный человек, жизнь свою он по иным меркам выстроил – и с ружьем в ладах находится, и с грамотой. По тайге ходил не менее других и на всякие мазутные пятна, керосиновую радугу и прочие любопытные вещи, если попадались, обязательно обращал внимание. «Он иной, не то что мы, граждане-чалдоны. У нас чего возьмешь? Ничего, окромя рук-ног да старых собачьих шкур, чтоб унты пошить. Графа того хотели мы как-то прикончить втихаря, да решили: ладноть, пушшай живет. Пушшай теперя отблагодарит за жисть, расскажет, где что видел. У него, мил человек, и пытай насчет мазута», – посоветовали Корнееву малыгинские деды.
Посреди реки Корнеев остановил машину, спрыгнул с гусеницы, послушал, что под ногами, пробуя угадать, жива ль под толстой броней река, шевелится ли ее медлительное усталое тело, привыкшее к простору и воле, а теперь стиснутое, неприкаянное, измученное? Нет, ни чутьем, ни слухом не определил, жива река иль нет. Только вздрогнул и напрягся лицом оттого, что у горизонта, перебивая рокот «атеэлки», бухнуло что-то тяжелое. И снова все затихло – земля была мертва.
Поехал дальше.
Из крупитчатой пронзительной сини, таинственной, холодной, недобро хватающей за горло – все чудится, что из этого вязкого ультрамаринового воздуха вот-вот вытает какой-нибудь дух, сказочный леший, но вытаял не дух, а нечто вполне материальное – обнесенное прочным забором жилье, настоящая крепость. Машина скользнула по забору фарами и остановилась.
За деревянной заплоткой завозились собаки, а одна, пронзительно взрезав воздух лаем, тяжело ударилась всем телом о забор, взвизгнула от боли и бессилия. Забряцала дверь на крыльце, из заимки вышел человек – проверить, что за «кыргыз» приехал.
– Кто там? – прокричал звучно человек.
– Откройте, пожалуйста. Свои.
