– Продукты кончаются. Сегодня-завтра еще протянем, а послезавтра народ уже нечем будет кормить, – произнесла Вика тихо, взмахнула длинными ресницами, посмотрела на Корнеева внимательно: похудел начальник, щеки вобрались, а точнее, всосались под костяшки скул, лоб – как голая кость, под глазами глубокие фиолетовые тени. Взгляд беспокойный, больной, с лихорадочным блеском, белки в желтки превратились, охристыми, древесными стали.
– Завтра продукты будут. Днем Окороков съездит в Малыгино за ними, – Корнеев заметил, что при фамилии Окороков по Викиному лицу скользнула пренебрежительная тень, подумал, что мало все-таки шансов на выигрыш у этого жениха, – доставит еду сюда. Еще вопросы есть?
Вика медленно покачала головой.
– У матросов нет вопросов, – присказкой отозвался на это Корнеев и, видя, что Вика не уступает дорогу, как будто даже умышленно, спросил, лишь бы что-то спросить: – Как дела?
Смежив и размежив ресницы, Вика переступила яркими кисами с места на место – она словно бы была запрограммирована на подобные однозначные движения, которые можно было бы и не делать – машинальные они и совсем не нужные, улыбнулась грустно:
– Когда не о чем говорить, то обычно спрашивают: «Как дела?» – или же начинают интересоваться погодой, будто не видно, что за погода на улице? Вопрос «как дела?» можно, Сергей Николаич, тысячу раз задавать и тысячу раз получать на него один и тот же ответ, он никогда не стареет. Ни вопрос не стареет, ни ответ. Если вопрос мы помним, то ответ уже никогда не запоминаем.
– И на старуху бывает проруха…
– Помощь нужна? – неожиданно деловито поинтересовалась Вика («свой парень») и, когда Корнеев отрицательно помотал в воздухе кистью руки, проговорила жалостливо: – Вам отдохнуть, выспаться надо, Сергей Николаич. Синяки под глазами. – Уловив невольную усмешку Корнеева, повысила голос: – Вы не смейтесь! Напрасно вы смеетесь.
– Просто я старею, Вика. А бессонница и синяки под глазами – это неистребимые приметы надвигающейся старости. Не уйти от них, Вика, как… В общем, что начертано – то и будет.
– Слишком громко, – Вика сделала «руки в боки», улыбнулась, но улыбка у нее получилась не поощряющей, какой вроде бы должна быть, а сострадающей: все-таки женщина брала в ней верх. – На комплимент напрашиваетесь?
– Я не девушка, чтобы напрашиваться на комплименты, я правду говорю. Ничего не клеится, все из рук падает. Ищем нефть – нефти нет, ищем счастье – счастья нет, ищем самих себя – самих себя нет. Как ни намазывай бутерброд, – все равно шлепается маслом вниз. Скоро вот, – он повел головой в сторону оконца, где виднелась недалекая, облепленная льдом и снегом буровая, – глушить мотор будем и сворачиваться. Двести метров осталось пройти – это раз чихнуть, неделя работы, и все. На том точку придется ставить.
– В областной центр тогда поедем.
– Кто в областной центр, а кто, возможно, еще куда-нибудь, – Корнеев тряхнул головой, сбил волосы набок, усмехнулся едва приметно: – У каждого – свой маршрут. Я – на север, в какой-нибудь поселок, мох с улиц метлой соскребать.
– Тогда я, Сергей Николаич, приеду вам помогать, идет?
– А как же ухажеры, Вика? Целых два…
Вика пренебрежительно фыркнула:
– Два-то два, да не те.
– Принцы, что держат в заначке для своих золушек золотые туфли с серебряным шитьем, ныне редки стали. А если быть точным, совсем они перевелись. Вымерла порода.
– Какая жалость, какая жалость! – Вика всплеснула руками, посмотрела молитвенно вверх, но не выдержала игры, рассмеялась. – Что ж, раз вы отказываетесь, придется мне сесть на попечение предложенных вами ухажеров.
– Не я их предлагал, Вика. – Корнеев невольно улыбнулся.
– И еще улыбается! – Вика снова сделала «руки в боки». – Улыбается! – Умолкла Вика, погасила в себе все, отступила в сторону, освобождая Корнееву дорогу: – Пожалуйста, Сергей Николаич.
На что Корнееву рассчитывать в случае провала? На традиционную милость сильных к слабому, побежденному? Чепуха: кто же всерьез воспринимает кормление повидлом и пряниками человека, у которого перешиблен хребет? Такого человека лечить надо, а не кормить коврижками.
На буровую он шел сейчас, честно говоря, не потому, что ему надо было непременно там присутствовать, «руководить», как любят руководить иные, мелочно опекая рабочих, и не потому, что он ожидал чего-то нового от результатов проб, нет, он просто не мог быть сейчас один, ему надо было хотя б немного постоять на площадке, среди людей и механизмов, подышать морозным духом тайги и снега, ощутить, как пахнет масло, земная глубь, сажевая гарь дизелей, услышать, как выхлопы трясут трубу, как надрывается, еле ворочая сжимом челюстей, автоматический ключ, как поют тросы и звенит металл, как поругиваются усталые люди и как гудит пар, без которого ни одна буровая не буровая – пар в тайге для любого механизма все равно что костер для замерзающего таежника – это тепло и жизнь.
Прошли уже две тысячи триста пятьдесят метров. Результат был прежним: глина.
