«К полу катанки прибиты, вот что, – понял Митя Клешня, – шутка дешевая: прибивать обувку к полу, брюки к стулу, а в босую ногу между пальцами спящего пионера засовывать клок бумаги… Подпалишь клок спичкой, школяр от боли затрясет лапами, сделает «велосипед» – обычный розыгрыш». Запустил руку в голенище, пошарил там пальцами, нашел искомое – растерянность с Митиного лица сползла, будто ненужная тень, подглазья набрякли грозовой темью, губы зло сжались. Он метнулся к своему лежаку, выдернул из-под подушки плоскогубцы, сунул их в катанок. Поднапрягся, выдернул: в сжиме пассатижей свежо поблескивал гвоздь. Второй катанок был тоже прибит к полу гвоздем.
– Ну, с-сволота, – свистящим шепотом пробормотал Митя Клешня, – ну, с-сволота! – стиснул кулаки угрожающе.
Хотел было Корнеев спросить, почему он кому-то одному грозит, а не всем – подстроить-то «козу» мог весь балок, но не стал – слишком уж решительным, злым был вид Мити Клешни. А выйдя из балка, чуть не поперхнулся от смеха.
Через полчаса «атеэлка» ушла с буровой в Малыгино. Митя Клешня никак не мог успокоиться: обида ему причинила не просто боль, а хуже – оставила кровоточащую рану. Чтобы прийти в себя, нужен был ответный выпад – чья-то чужая боль. Стиснув зубы, он вел «атеэлку» на большой скорости, утопая в снегу, зарываясь в сугробы, стремительно выныривая из них, соскальзывая с закраин ям, надолбов и кочек, с грохотом проворачивая гусеницы, кроша ими лед, промерзлую, сталисто-твердую землю. – Митя Клешня вел вездеход так, будто всю жизнь этим занимался, – видно, действительно природный дар у него был, – вел легко и лихо.
Губы Митины приплясывали, тряслись, обнажая сжим челюстей, шапкой он стукался в потолок кабины, и от каждого удара треух соскальзывал на глаза – Митя Клешня коротко и зло вскидывался, подбивал шапку вверх, но она снова съезжала на нос, заслоняла взор.
– Ну! – сдавленно просипел он сквозь зубы. – Ты у меня поплатишься, за все поплатишься! За все-е-е…
Он знал, что говорил.
Клешня откровенно стеснялся своей внешности – ну какой бабе, кроме исчезнувшей куда-то Армянки, нужен был он, не мужчина и не мальчик, а так, нечто среднее – обрубок, пенек с толстой негнущейся шеей, маленькими глазками и дыркой в подбородке? Страдал от этого Митя, маялся, корчился от неудобства и душевной неустроенности.
Вот и сейчас – в Вику втюрился. Ну к чему это, а? Он все бы, наверное, отдал, чтобы побыть с ней хотя бы немного наедине, он пьянел от одного ее вида и буквально дурел от мысли, что подобное не может, никак не может свершится. И тем не менее Митя Клешня на что-то надеялся – часто приходил в столовую, дарил какие-то безделушки, то есть проявлял те знаки внимания, без которых ухаживание просто не существует, заявился даже как-то в Викин балок, но был быстро выперт оттуда. На это, правда, он не обиделся – считал, что так положено, а поразмышляв, даже остался доволен: раз Вика выставила его из жилья, залилась пунцовой краской и, как ему показалось, почувствовала «смятение», значит, еще не все потеряно.
Но тут ему начали мешать – появился соперник. Клешню передернуло от воспоминания, скривил губы в недоброй улыбке. Воронков – вот кто его соперник. Он более грамотный, чем Митя. И так пробовал извернуться Митя Клешня, и эдак, чтобы победить Воронкова, отвадить его от Вики, но, увы, ничего тот не понимал и понять не хотел, Воронков буквально таял – противно было смотреть – при одном только имени Вики и совсем уж раскисал, когда видел ее.
Клешня жил с Воронковым в одном балке, пару раз, оставшись наедине, пытался поговорить с ним, уму-разуму наставить, втолковать, что он первым Вику увидел, он, а не Воронков, он первым кренделя подле нее начал выписывать, но куда там: Воронков был совсем как блажной. Отвечал своим куриным голосом, что соперничество – извечный удел мужчин, давным-давно так повелось, дурацкая традиция, мол, до сих пор не утеряна и так далее, надо, дескать, посоревноваться.
– Я те п-покажу, утеряна эта самая… как ее… традиция иль не утеряна, – Клешня сделал перегазовку: вездеход одной гусеницей попал в длинную, пробитую морозом ломину, загудел натужно, вхолостую гремя траками. Глянул в крохотное, установленное под самым верхом кабины зеркальце, поймал собственный взгляд, усмехнулся. А что если справит он себе в малыгинской кооперации черный вечерний костюм, туфли лаковые с сияющими, солнцем играющими носами купит, сорочку белую с негнущимся крахмальным передом как в кино у этого… у знаменитого француза, ну! Он нетерпеливо пощелкал пальцами здоровой руки – надо же, какая дырявая память стала, забыл французика-то, совсем забыл… поет он еще здорово… Сконструирует, глядишь, и ничего парнем окажется. Митя Клешня подмигнул себе в зеркальце – бог не выдаст, свинья не съест!
