Снова вспомнил о Воронкове, стиснул здоровую руку в кулак, поморщился горько, обреченно: драться-то ему тяжело, одна только рука у него и есть, другая, искалеченная, не в счет, максимум, что он может делать ею – держать ложку да нажимать на курок (хотя он помнил, как однажды рассадил пополам огромный комель, но рогулька тут была лишь подпоркой), обреченно крутнул головой – эх, если бы не искалеченная рука, показал бы он Воронкову, где раки зимуют.
До чего ведь этот Воронков додумался – катанки гвоздями к полу прибил, вот с-сволота, да за такие вещи обидчика надо заставить обязательно расплатиться, он этой обиды Воронкову не простит. За все одним махом рассчитается – за Вику, за унижения, за катанки.
Дорога тем временем поползла в гору. Немного погодя и дома малыгинские появились, добротно срубленные, на века, выцветше-серые, с высокими заборами и прочными ставнями, что словно веки защищали темные зоркие окна. Сколько Митя ни знал село, оно всегда было таким нелюдимым, каждый дом, каждое окно настороже. Покосился направо, на старый, припавший набок дом, по самые ставни вросший в сугроб, с нарядным, несмотря на прогары и трещины, жестяным дымником, надетым на трубу, – здесь жила Армянка, у которой он когда-то любил бывать, спасаться от тягот жизни, их жизни с Рогозовым. Уехала Армянка, а куда – Клешня и не знал.
Уехала она, лица ее, некрасивого, худого, горбоносого, Митя Клешня почти не помнит, даже глаз роскошных не помнит, а вот походка, невесомо-легкая, будто она не женщина, а какое-то видение, быстрая, с плавными взмахами костлявых длинных рук, почему-то не выветрилась из памяти, и иногда ему бывает охота увидеть, как издалека, вытаивая из снегов дымчатой бесплотной тенью, идет – к нему идет, – издали счастливо улыбаясь и убыстряя шаг, Армянка. Щурит темные южные глаза, огромные и невпопад к лицу красивые, сверкает зубами – рада Клешне. Уехала Армянка, вместе с детьми укатила, а куда – не доложилась.
Нырнул в огромный горбатый сугроб, и остался позади Армянки дом, вызвавший у Мити печаль, приятное воспоминание, и снова он остался один на один с трескучим обжигающим пламенем – с обидой, что глодала его изнутри, с грохотом «атеэлки».
Выбросить на вертолетном пятаке – вырытой среди сугробов и утрамбованной деревянными бабами площадке – бригадное барахло было для него делом плевым: полчаса работы, и все, загрузиться продуктами – тоже вещь недолгая, и Митя Клешня, довольный, что так скоро обернулся, тормознул у крыльца кооперации, здоровенного, с надломленной посреди крышей дома с щелястым прочным крыльцом.
Перевалившись через порог, нетерпеливо пощелкал пальцами, улыбнулся широко – обаятельная улыбка того самого французского актера, который почему-то нравился Мите Клешне, – потребовал у продавщицы:
– Пару пузырей белоголовой, мадам! – ну совсем как в высшем парижском свете, черт возьми, те же манеры, те же слова, тот же лоск; не-ет, если дело так дальше пойдет, то этому хмырю Воронкову не устоять, подомнет его Митя Клешня. Поддел пальцем треух, склонил голову к плечу, добавил вежливо: – Пожалуйста, мадам!
Продавщица недоуменно сморщила нос: что же это за противное слово такое «мадам» и кто же его произносит – Митька Клешня, если б она не знала его, поверила бы, прониклась, возможно, уважением, а тут нет, номер не проходит, некоторое время еще размышляла, решая, то ли обидеться, то ли рассмеяться. Расхохоталась звучно, от души.
– Во даешь!
– Как умею, – Митя Клешня снова изящным движением склонил голову, выкинул перед собой два пальца. – А, мадам? Всего два пузырька.
– У вас же на буровой запрет на спиртное, водку приказано не выдавать. Только по записке этого самого… ну, вашего…
– Корнеева?
– Во-во.
– За разрешением дело не станет, Корнеев мне завсегда писульку даст. Технику вон какую доверил, вишь? – Митя Клешня глянул в наполовину засыпанное снегом стекло, где темной угловатой коробкой припадала к земле окутанная дымком выхлопа «атеэлка» – мотор в мороз глушить последнее дело. – Вездеход называется! А уж жалкий квиток с разрешением и подавно доверит.
Продавщица малость присела, чтобы сравняться ростом с Митей, в очищенный прогал стекла увидела «атеэлку». На лице ее возникло что-то уважительное.
– Неуж твоя?
Митя Клешня молча развел руки в стороны: естественно!
– Сила! – продавщица по-мужски вздернула вверх большой палец. – Только за рулем пить нельзя.
– В вездеходах руля нет, – снисходительно пояснил Митя, – рычаги. А потом, сейчас-то я пить не буду. Вечером. Именины у меня сегодня, ясно?
– Именины?
