Но лосенок, хоть и несмышленышем был, а оказался упрямым и сообразительным – все более забирал в Митину сторону, уходя от смертельных черных зрачков рогозовской двухстволки. Шла смертная яростная игра, ставка в которой с обеих сторон была одна – жизнь лося-маломерка. А маломерок неутомимо трясся по снегу, вскидывал по-телячьи зад, крутил затравленно мордой, задирал ее на бегу вверх, роняя на снег пену, выкатывал налитые кровью глаза, старался зацепить попыхивающим светлым искорьем взором вездеход, понять, чего людям от него надо, хрипел и месил копытами снег.
Никак не поддается сохатый, не хочет уступить. А чего сопротивляться-то, все равно это физкультурное состязание проиграно, как ни фыркай, как ни крути башкой и не свети глазами! Митя Клешня, увидев, что сохатый правит в очередной пятак чахлолесья, взял круто влево, чуть ли не под прямым углом, и лось-несмышленыш тоже взял влево и подставил под выстрел темный заиндевелый бок.
– Хорошо! – одобрительно пробормотал Рогозов, вскидывая ружье.
Митя Клешня на секунду даже сжался: сейчас Рогозов жахнет. И, возможно, из двух стволов – лося валить надо наверняка, чтоб не трепыхался, никуда не бегал больше. Митя знал, почему Рогозов не хотел упускать сохатого («сопатого»): если бы это был олень, он плюнул бы на него и погнался за стадом, за всеми одиночками ведь не поспеешь. Оленье мясо хоть и вкусное и мало чем отличается от говядины, но когда оно, сваренное, выставлено на стол, смотреть на него бывает противно и есть противно: коричнево-черное, непривычного цвета, будто дохлятина, с тундровым запаренным запахом – от мха, наверное, эта вонь, от мха и постоянной беготни, шараханий в сторону, от комарья, которое жалит смертно, без устали, живого оленя часа за три, если не отбиваться, запросто слопать может. И вода на севере, где водятся олени, – талая, ледяная, нет в тундре воды нормальной, из облака пролившейся, имеется лишь только эта преснятина, всех солей, привкусов, а заодно и микробов лишенная, – от застойной воды запаренность и дух худой, от мха и воды.
Строганину из оленины кочующие зыряне делают мастерски – выморозят ее до сталистого блеска, натешут мелко ножом и прямо с холода, дымную, на стол – это блюдо самое отменное, вкусное, лучшее, что можно приготовить из оленины, – Митя Клешня испробовал, знает о нем не понаслышке.
А вот в вареве или в жареве оленина не совсем хороша. Другое дело лосятина – нежна, светла, сладка, и борщ из нее можно приготовить, и котлеты навертеть, и с картошкой натушить, и в пирог мелконакрошенную с луком запечатать. Вот почему Рогозов не хотел упускать сохатых.
Громко, с отдачей звука в кабину, ахнул выстрел, следом, почти слившись воедино с первым выстрелом, – второй. Лось завалился на колени, выгнул жалобно, по-коровьи, длинную, чуть огорбатевшую к холке шею, будто спросить хотел: «За что?», потом подмял собственным весом ноги – Митя Клешня даже вздрогнул, услышав страшный костяной хруст, – врылся мордой в снег.
– Вот это добыча! – выкрикнул Рогозов азартно. – Это уже пища! – он словно бы помолодел в этой охоте, был потным, с живым блеском во взоре, с разгладившимся, смягчившимся лицом. – Давай попробуем в кузов завалить… Давай, Митя.
Редко, очень редко он звал приемыша по имени, наверное, только в самые сердечные, откровенные минуты, и Митя Клешня всей душой отозвался на этот призыв, весело вымахнул вслед за Рогозовым из вездехода на снег.
Лось не то что олень – лось тяжелый, и завалить его двум людям в кузов не под силу, тут целая бригада нужна. В быстро остывающем могучем нутре сохатого что-то скреблось, гукало, сипело – видать, работало сердце, легкие, еще что-то, хотя сам он был уже мертв.
– Поспешай, поспешай! – подогнал Митю Клешню Рогозов. – Время идет, стадо исчезнуть может.
