– Стоп! – скомандовал, возвращая Митю Клешню из темного подвала раздумий на свет, в этот мир, Рогозов.
Носом Рогозов не клевал и головой не втыкался в потолок, он сидел по-офицерски прямо, щурил зоркие глаза, вглядываясь в белые пространства, да поглаживал рукой ружейное цевье – сердце его сейчас работало ровно, без сбоев.
Сбросив газ, Митя Клешня как-то излишне бережно, плавно, чтоб вездеход не качнуло, не занесло, чтоб ветровое стекло не припечаталось к собственной физиономии, затормозил.
На этот раз Рогозов выкарабкиваться из машины не стал, приподнялся только на сиденье, глядя, что там, внизу, под ровно обрезанным носом «атеэлки», потом всмотрелся в след сбоку – тут, похоже, прошел обиженный олень, отогнанный более сильным самцом от стада («Воронков, у оленей есть свой Воронков», – с усмешкой подумал Митя Клешня), шаг его был неровным, осмотрительным. Судя по следу, очень часто останавливался.
– Давай влево, вон к тому чахлолесью, туда правь, – скомандовал Рогозов, ткнул рукой в темную, редкую щетку замученных болотом и морозами сосенок и пихт, вставших посреди белого безбрежья.
Хотел было возразить Митя Клешня – оленьи следы идут прямо, чего влево править-то? – но не стал. Едва вездеход подмял под себя край убогого больного леска, взгромождаясь на гриву, и, будто пересохшие спички, легко срубил две или три пихточки, как под самым носом обнаружился свежий, растекающийся ручьем в разные стороны след. Рогозов верно угадал: олени хоть и шли прямо, а все же затормозили свой ход, свернули к леску – в лесу, под чарымом, сладкий мох-ягель мог водиться.
Вдруг из ничего, из какой-то онемелой морозной щели, из раздвига пихтовых и сосновых стволов вытаял крутогрудый, с заледенелой мордой олень, ощерил злобно рот, принимая «атеэлку» за неизвестное животное, осмелившееся нарушить мир, тишь и покой благородного стада, вмиг вырубил копытами яму до земли, уперся в твердь ногами, нагнул голову, выставив перед собой опасные сучковатые рога, приготовился к драке.
– Молодец! – одобрительно кивнул Рогозов. – Смелый парень, настоящий гвардейский офицер, гусар. Вот за смелость я тебя сейчас промеж рогов свинцом и опечатаю. Эх, жаль, у тебя переднее стекло не открывается, как в грузовой американской машине «студебеккер», – Рогозов обращался к Мите Клешне, а сам все не отрывал взгляда от здоровенного и храброго, не привыкшего к пальбе из-за угла оленя, – открывалось бы стекло – была б гарная охота. Но ничего, ничего-о…
Тихо, чтобы зверя не испугал металлический щелк, Рогозов приоткрыл дверь, выпрастывая наружу дробовик. Олень покосился на правую сторону вездехода, где сидел Рогозов, но опасности не почуял, вернее, он не подозревал даже об опасности.
Заиндевелая светлая морда оленя вздрогнула, он втянул в себя крепкий смрадный дух перегорелого пороха, масла и железа, запрядал сухим, черным, похожим на телячий носом, хоркнул предупреждающе один раз, второй, третий, на хорканье, – видимо, это был зов – из редкого леса вышел еще один олень. Самец. Такой же гордый, храбрый, как и первый, только помоложе и поменьше, не с такой мощной грудью и крепкими копытами. Второй олень, как и первый, тоже приготовился к бою – это непонятное животное с телескопическими круглыми фарами им надо было во что бы то ни стало отогнать. Чтоб никто больше – ни это незнакомое чудище, ни другое какое – не посягал на их пастбище.
– Бери второе ружье, – скомандовал Рогозов Мите Клешне, – бей в добровольца.
«Доброволец» стоял с Митиной стороны, широко раздвинув ноги, упершись копытами чуть ли не в коренья деревьев, вот как глубоко умудряется выбить снег сильный зверь – мишень, очень удобная для выстрела.
Потянувшись, Митя Клешня ухватил за ствол вертикалку двенадцатого калибра – хорошее, безотказное ружье, – пожалел, что только два патрона забиты в стволы вертикалки, сюда бы неплохо многозарядный карабин, тогда б нащелкали оленей, как семечек, и лосей заодно прибрали бы к рукам, но, увы, нет достойного профессионального оружия, приходится баловаться любительским.
– Жаканы? – тихо спросил он у Рогозова, хотя можно было и не спрашивать: ясное дело, в стволы были жаканы забиты, литые пули для крупного зверя.
– Нет, пробки бутылочные, – спокойно проговорил Рогозов и, тихо высунувшись из кабины, приладил приклад к плечу. Целясь, притиснулся к нему щекой.
А звери, благородные, доверчивые звери, знающие человека, видевшие его много раз, но никогда не видавшие диковинных машин, какой была «атеэлка», знающие психологию охотника, но не знающие некоторых других вещей, не уходили. Хотя уходить им надо было как можно скорее, уходить самим и уводить с собою усталое стадо. Впрочем, разве уйдешь от быстроходной мощной «атеэлки»? Не дано, все равно они обречены на смерть, все равно олени пришли сюда, чтоб стать мясом.
