Оленье стадо, воспользовавшись заминкой, попыталось оторваться от «атеэлки», и тогда Рогозов, озлясь, навскидку, почти не целясь, выстрелил. Попал в важенку. Попал, но не свалил: жакан полоснул по правой задней ноге, по скользящей содрал клок кожи; важенка, подброшенная ударом свинца, прыгнула вперед и растворилась в стаде.
– Тьфу, черт! – выругался Рогозов и с ненавистью воззрился на грязное вертолетное пузо. – Ах ты падаль! – голос его натянуто зазвенел, стал опасливо громким, заведенным, чужим. В следующий миг Рогозов совершил то, отчего Митя Клешня сжался в клубок: Рогозов вскинул ружье и, приподняв неуправляемую, будто нервным тиком стянутую верхнюю губу, выстрелил в вертолет. Даже сквозь тяжелый проволглый гул вертолетного двигателя, сквозь рокот вездеходного мотора было слышно, что жакан попал в цель – пуля звонко шлепнулась о металл, плющась, давя заклепки, дырявя дюраль.
– Зачем? – Митя Клешня даже за голову схватился, лицо стало серым.
– Чтоб не лез не в свои дела, – прохрипел Рогозов заведенно, выбил израсходованные патроны на дно кабины, загнал в черные отдушины стволов новые, – чтобы знал дядя – шутить с ним не будут.
– А если собьем?
– Еще лучше будет, дур-рак, – выкрикнул Рогозов, высунулся с ружьем наружу, – свидетелей тогда песцы за милую душу вместе с потрохами и ботинками съедят. Понятно тебе?
Вертолет после выстрела начал проворно набирать высоту, ложась набок и делая крутой вираж. Рев мотора сделался еще более громким, назойливым, опасным.
– Всю охоту, сволочь, испортил, – выругался Рогозов и проводил жадным взглядом оленье стадо.
Понимал Рогозов: надо бы и от вертолета оторваться и оленей догнать – два дела сделать, но как? Мешают все-таки летуны здорово.
– Давай вперед, не бойся! – скомандовал он Мите Клешне, проскользил стволом ружья по небу, снова беря вертолет на мушку. – Сейчас мы тебя, голубчика, учить будем, чтоб нос в чужие дела не совал…
– Ахр-ря! – то ли чихнул, то ли выкрикнул Митя. – А нас… Нас за это ведь посадят!
– Заткнись! – грубо, по-площадному (ну, граф!) выкрикнул Рогозов, нажал пальцем на одну спусковую собачку, потом на другую. Грохнуло подряд два выстрела, и оба – это точно – угодили в цель. Вертолет, похоже, даже поддели, чуть ли набок не завалили эти два выстрела. Рогозов снова выбил из стволов гильзы, вогнал новые патроны, с треском захлопнул ружье.
У Мити руки дрожали, сделались неверными, потными – и куда только подевалась его давешняя ловкость? – «атеэлка» шла рывками, дергалась, уходила от оленьего следа то влево, то вправо… Он готов был взять весь сегодняшний день назад, вернуться в утро, без задержки промчаться мимо малыгинской кооперации, не думая ни о каком «зеленом змие», мирно поговорить с Воронковым и угостить его пряниками, а вместо охоты завалиться спать, прислушиваясь сквозь сон к недалекому, ставшему таким привычным, даже домашним рокоту работающей буровой.
Эх, вернуть бы все это назад, отработать время вспять – и он прожил бы этот день по-иному. Совсем по-иному. Но не дано было – вот и тряслось у него что-то внутри, сдавливало дыхание; лицо его, широкое и полное, как только что вынутая из печи коврига хлеба, неожиданно заострилось, словно у мертвеца, черты сделались мелкими, неприметными, глаза выцвели, совсем стали маленькими, как конопляное зернышко, линялыми – все в нем начало сдавать.
– Ровнее веди машину! – прохрипел Рогозов, и Митя Клешня, подстегнутый этим задавленным, лишенным тепла и жалости криком, на мгновенье выпрямился, взор его прояснел, и он увидел совсем недалеко от машины загнанное оленье стадо, которое уже не могло бежать – плелось, обреченное, оглушенное стрельбой, грохотом моторов, вонью, болью, страхом, еле-еле тащилось оно по чарыму. Не стадо это уже было, нет, а дохлое, выжатое до последней кровинки-жиринки, ходячее мясо, и только. Мясо, что и в пищу-то, наверное, теперь не годится.
Вертолет снова сделал круг над «атеэлкой» – было понятно, что летчики предупреждают стрелков, требуют прекратить гон, стрельбу – естественно, они засекли вездеход, и теперь седокам-пассажирам, любителям оленины-лосятины несдобровать – ответить им придется, перед судом предстать, вот так. Если за лосей-оленей стрелки штрафом могут отделаться, то за пальбу по вертолету – вряд ли. Затрясся Клешня, захныкал, кривя лицо, не обращая внимания на грозные взгляды Рогозова: жаль было Мите себя и свою загубленную жизнь.
Хотел прикрикнуть на него Рогозов, да не стал – бесполезно это было, приемыш от страха уже потерял контроль над собой и поэтому не уйти им, не оторваться от преследователей – все, надо ставить точку!
