Перед тем как врезаться в землю, Корнеев услышал недалекий звонкий взрыв – будто хлопнула связка противотанковых гранат: вездеход разваливался на щепки. Из его кабины вынесло бесформенный, чадящий черным куль – то, что совсем недавно было Митей Клешней.
В следующий миг разомкнулась, принимая в себя горящий вертолет, земля. Раздался новый взрыв.
У хантов и манси есть хорошее блюдо, патанкой называется. Самое лучшее, самое верное средство от худых северных болезней, от тундровой порчи, от слепоты и внутренних хворей. Готовится патанка просто: свежую щуку, добытую из-подо льда, швыряют в морозный сугроб, где она, свежая, мокрая, только что из речной глуби, быстро стекленеет, становится костяной, каменно-твердой. Потом рыбу обрабатывают обухом топора, перетирают, дробят, ломают каждое ребрышко, каждое звенышко хребта, чтобы ничто не вонзилось в десны, в нёбо, в язык, ни единая костяшка, – словом, щука превращается в кашу. Кашу солят, посыпают перцем, поливают уксусом либо томатной приправой и едят ложками, причмокивая от удовольствия. Ни одна лихомань потом в тайге и в тундре не берет. Всю долгую трудную зиму, как бы тяжело и худо ни приходилось.
Вообще все лучшие северные блюда – сырые. Взять всем известную строганину, например. Или айбат. Есть такая еда, для непосвященного несеверного человека довольно дикая, вызывающая жжение в желудке и тошноту. А для северянина это и лакомство и спасение одновременно, сил прибавляет, слабых на ноги ставит, сердце живее работать заставляет, начинает человек улыбаться, верить в себя – вон что делает бесхитростный айбат.
Блюдо это действительно простое: из сети выгребают рыбешку – маленьких сижат, пелядок, муксунков, а еще лучше – но это бывает только в промысловую пору, в сезон, всего пару месяцев в году, – тугунка, как тут исстари величают сосьвинскую сельдь, ножом либо просто острым ногтем, который северный человек, случается, вместо ножа в дело пускает – отточенный ноготь не хуже финки пластает рыбу, шкурит лук и картошку, делает другие вещи – вспарывают рыбе брюшцо, выгребают оттуда внутренности. Причем, если это тугунок, то внутренностей почти не бывает – лишь крохотный, шелковисто-прозрачный воздушный пузырь, позволяющий рыбешке держаться на плаву, и все… И вообще эта рыбка такая нежная и застенчивая, что умирает даже от человеческого взгляда. Затем распах, внутренние стенки брюшца, присыпают солью, некоторые любители мажут горчицей (ханты и манси горчицу не признают, а вот ненцы, те любят) и едят всырую. Иногда рыбешка еще даже дергается, лупит хвостом едока по губам, а тому хоть бы хны, лишь щурится от удовольствия, ибо знает, что такая пища – самая полезная, от хвори защитит лучше иного хваленого лекарства. От цинги, к примеру.
Вернулся Сергей Корнеев с буровой в балок раздосадованный, в подавленном состоянии: хоть глина и кончилась, и известняк пошел, и сам за тормозным рычагом стоял, а проба все равно оказалась пустая – нет тут ни черта… Болела голова. Глянул на себя в зеркало – огорчился: губы испятнаны ссохшейся кровью. Приподнял губы пальцами – так и есть, вязкая багровая жижка сочится из десен. Давно забытая цинга прихватывать начала – обыденно и просто, словно тривиальный грипп.
Айбата бы сейчас, патанки, строганины.
Цинга – это от напряжения, от забот и напастей, что свалились на его голову, от неудач.
Качнулся, сидя на табуретке, по-детски подобрал под себя ноги – движение озябшего человека. Посмотрел на часы: надо было идти в Малыгино, узнавать, как там Воронков – пришел ли в себя и что, черт возьми, с ним случилось? Надо было встречать на вертолетном пятаке Костю.
Ох, хоть бы одну маленькую, совсем крохотную удачу, светлую рисинку в темном горьком месиве, капельку масла для приправы, чуток бальзама, от которого на душе сделалось бы чуть спокойнее. Хоть бы одно исполнение мечты, пусть и затасканно это звучит: мечта… А ведь вон какое доброе, нужное слово. Оледенелую сирую душу оживляет, согревает охолодавшего, возрождает к работе остановившееся сердце человека.
