Вначале он ничего не разглядел: сквозь иллюминаторы-кругляши в вертолетное чрево пробивался скудный свет, темень в узком и длинном, похожем на сужающуюся к горловине трубу хвосте хоть и прозрачной была, а взгляд не пропускала. Но потом Корнеев неожиданно различил бегающие синевато-жаркие проворные огоньки, они то исчезали, то появлялись вновь: пуля, что поразила Петуню Бобыкина, отрикошетила и погубила вертолет – они горели. В воздухе. Горел трюм. А в трюме – запасная бочка с бензином, все выводы от баков с горючим, вся система питания двигателя. Запах крепчал, сделался едким, воняло уже не жженой шерстью, а чем-то каленым, обугленным, спекшимся железом, пластмассой, дюралем.
Они даже до земли дойти не успеют, взорвутся, пока садиться будут, а если сядут, то артельщики из вездехода просто-напросто прикончат их.
Страха не было, была усталость, какое-то равнодушное, холодное, расчетливое спокойствие – сложное ощущение, знакомое еще с фронта, где гореть тоже приходилось, и один раз безысходно – в сорок третьем году на «Голубой линии». Гореть-то горел, да не сгорел. Он прислушался к движку – мотор работал пока нормально, уверенно: хорошо все-таки склепана машина. Взглянул на Колесничука – тот, подавленный, онемелый, ничего не чуял, ни гари, ни огня, ни дыма, кулем обмяк в своем узеньком креслице, смотрел неподвижно перед собой, лицо его тоже было неподвижным, остывшим, жило лишь веко левого глаза – трепыхалось, дергалось, затихало, потом вновь начинало трепыхаться нервно, будто в конвульсивной тряске, – дрожало обреченно, жалко.
Снова оглянулся назад – число шустрых синеватых огоньков удвоилось, они споро перемещались по трюму, прыгая из одного угла в другой, в хвосте сделалось светлее; все там теперь уже видно – и ребристые расчалки, и внутренняя клепка бортов, и тросы управления. Посмотрел на Колесничука: не чует, сидит отрешенно, словно в столбняке.
Спокойно, не ощущая уже ничего в себе – все выгорело, вымерзло, высохло, нет ни боли, ни горя, ни огня, сплошная пустота, – Корнеев взялся за Петунии комбинезон, легко, без напряжения, хотя бортмеханик был тяжелым – а мертвые люди бывают особенно тяжелы, – втянул его в кабину. Голова Петуни въехала в прозрачный колпак в самом носу машины, волосы прижались к решетчатому плексигласу, ничего не стало видно за его головой – разметались волосы, скрыли с глаз железную коробку, выстрелом из которой был Петуня убит.
Ноги Петунины не поместились в кабине – тесна и коротковата она была, до отказа напихали в нее приборов, циферблатов, верньеров, тумблеров, кнопок, выключателей, пакетников, щитков, клавишей. Подхватил Корнеев Петуню рукой под колени, сложил пополам, втянул его ноги в кабину и, взглянув в последний раз в трюм – там уже полыхало по-настоящему, захлопнул дверь – отгородился от огня.
Колесничук по-прежнему неподвижно, отрешенно сидел на своем месте – то ли он оглох, то ли зрение потерял, то ли легкие у него не работали, то ли жакан в Колесничука, как и в Петуню, угодил – бог его знает, одно понятно: не в себе Колесничук, Корнеев не стал приводить его в себя – не до того. Да и времени не было.
Пока он возился с Петуней, пока на огонь да и на Колесничука смотрел, из «атеэлки» снова выпалили по вертолету, и эти два выстрела Корнеев проворонил. Жаканы ушли в небо – Рогозов хоть и бил прицельно, а на этот раз промахнулся: глаз подвел, рука от напряжения и злости дрожала, вездеход трясло и дергало – в пустоту послал свинец. «Атеэлка» осталась в стороне.
Вертолет угодил в скользкий, призрачный луч солнца, отпечатался на земле тенью; Корнеев невольно бросил взгляд на эту тень – она была чистой, гладкой, сизовато-водянистой; Корнеев ожидал увидеть хвосты дыма, косицы пламени, прилипающие к корпусу вертолета, столб искр, но ничего этого не было – машина горела изнутри. Такой пожар страшнее, чем наружный, когда пламя можно соскрести с обшивки скоростью, трюками в воздухе, прыжками-падениями, а вот изнутри, из чрева огонь не выковырнешь, только раздразнишь его, и забушует костер еще сильнее.
Корнеев знал теперь, что он будет делать, до мелочей представлял дальнейшие свои действия. Только бы успеть это сделать, только бы успеть! Лишь бы не рвануло вертолет в воздухе, не разбросало горящими щепками по округе, и тогда никто никогда ничего не узнает… А артельщики уйдут безнаказанными.
Только бы не рвануло бочку с бензином в трюме: двести литров есть двести литров, бензин высокооктановый, «экстра», горит лучше пороха – в режиме взрыва. Но как бы там ни было, Корнеев твердо знал: минуты две-три у него еще есть. Точно есть. Может, отказаться от возмездия, оставить вездеход в покое и попытаться сесть?
