– Оставь при себе свое «поймаете», – перекричал наконец рев дизеля Корнеев, – мне раствор нужен.
– Раствор, поймаете, готов.
– Заканчиваем! Быстро!
Ревел и стихал дизель, ревел и стихал. Тянулись мучительные, изматывающие минуты. Тяжелый и сильный, как трактор, а сейчас беспомощный ротор дернулся, сдвинувшись на какую-то жалкую нитку, на миллиметр, не больше, снова замер, обратившись в обычную железную болванку, снова дернулся и снова замер.
Какие тяжелые, какие нелепые, а порою даже страшные мысли – и такое бывает – должны рождаться в подобные минуты у человека в голове. Ведь одна, две, три, пять звонких пустых минут, в которых только грохот и больше ничего нет, все остальное – напрасные усилия, – и может подрубиться под корень дело жизни.
«Конец!.. Все… Конец…» – не веря себе, происходящему, морщился Корнеев, бесполезно топтался на площадке около раздражающе длинной, тяжелой рукояти тормоза, подпрыгивал нелепо, то ли пытаясь согреться, то ли проверяя, сон это или не сон. В такт его движениям клокотал над тайгой, над всей здешней промороженной гнилью и урманами оглушающий рев, на время он стихал, чтобы подзарядиться где-то – под землей, что ли? – и вымахнуть наружу вновь, вознестись вверх, встряхнуть воздух, разбудить косолапых в их душных берлогах и опять с кипящей от холода высоты упасть вниз, насквозь пробить непрочную землю.
Не помогла и вторая соляная ванна. Другой бы, возможно, и отступил, спрятался во-он за тот сосновый комель, чтобы не видеть жалкой загибающейся буровой, раздрая вокруг, не слышать самого страшного, что может только быть, – пустой тишины, а Корнеев не желал отступать, особенно в теперешнем своем положении.
Он больше ни на что не переключал свое внимание – только тормоз да столб труб – беззвучно пришептывал губами, творя какие-то слова, которые никому не дано было узнать, услышать и которые сам он потом никогда не вспомнит – просто не суждено будет вспомнить, не обращал внимания на колючий пот, ручьем катившийся по лицу. Да еще виновато, жарко, словно костер, который просил новых и новых дров, светились глаза.
Ему неожиданно начало чудиться, что сейчас пыхнет черным дымом в последний раз дизель, прощально пустит в небеса вонючие пороховые кольца и захрипит смертно, захлебываясь в собственном отгаре, выбьет из себя пламя, вернее, остатки его, и развалится пополам. Тогда наступит конец мучениям, конец поискам, конец всему. Вместе с дизелем умолкнет и он сам, Корнеев, – хрустнет и надломится ветка жизни, уйдет он отсюда один-одинешенек, в смутный сумрак, в вечер, в ночь, утонет в сугробах, исчезнет навсегда, превратится в призрак.
Ну дизель хоть и ревел прощально, хоть и харкал дымом и огнем, сотрясал небеса и землю, а держался, не перегорел пока. Прочно была склепана отечественная машина. Неказист на вид механизм, даже более того – нелеп и страшноват, а надежен.
Что-то благодарное шевельнулось в Корнееве – в другой раз он, возможно, вспомнил бы добрым словом создателей дизеля, которые хоть и промахнулись, закупоривая механизм в громоздкий, нелепый кожух, но зато тысячу раз спасибо им, что наделили машину слоновьей выносливостью. Любой заморский дизелек уже наверняка захлебнулся бы, а этот терпит. Корнеев работал и работал, он дышал сейчас легкими буровой, была б возможность – сердце свое бросил бы на дно скважины, чтоб вспыхнуло оно там, словно сердце Данко, спалило сцепки, ослабило земной сжим, чтоб заработал, закрутился ротор, провернул трубу в скважине. Но нет, тщетно.
Снова взвыл и снова затих – в который уж раз – дизель.
Снова взвыл и снова затих.
Каково же будет ему, подмятому, сбитому с ног, сегодня вечером, во время обязательного сеанса связи? Каково будет продираться сквозь вой, хохот, шепот, пороховое горение эфира и сиплым горьким голосом сообщать о поражении: буровая, мол, того… скисла… Столб труб застрял в глуби, и теперь остается одно: закопать его там, завалить верхушку лесным хламом. А номер буровой вычеркнуть из всех служебных документов, поскольку вышка бесславно кончила свою жизнь. Обречена была буровая, обречен был Корнеев.
Но он продолжал на что-то надеяться, не сдавался.
Может, сделать еще одну соляную ванну? Увы, ни к чему это, скважина и так уже переполнена, раствор прет назад – что еще можно сделать? Пока работает дизель, остается одно: качать тормоз.
Сколько времени прошло – неведомо. Но солнце еще продолжало держаться в пустоте бесчувственного неба, над самым обрезом земли, прочно зацепившись за что-то, рисовало косые тени на снегу – каждому дереву, каждому предмету свою; соединяло накрепко тень и сам предмет, но, похоже, светилу скоро надоест никчемушная, пустая работа, покинет оно холодную громаду неба, ухнет в прорубку, чтобы выкатиться уже по другую сторону земли, в жаркой стороне, погреться, понежиться, немного отойти от здешней угрюмости и бедной природы.
