Из темноты показался ладный узкий нос лодки, сработанной здешними умельцами, в воду в последний раз опустились мокрые весла, и вот поднялся, заслонив головою темное небо, Костя Корнеев. Был он в потертой кожаной куртке, наброшенной на плечи.
– Фонарь с собой не взял и чуть не заплутался на реке. Хорошо, на барже топовые огни горят, не то б унесло меня в Обскую губу. О, дядя Володя тут… Здорово!
Они были уже в сосняке, когда баржа затряслась в мелкой дрожи, зашлепала, заерзала старым скрипучим корпусом, запыхтела движком, аккуратно сползла с берега и растворилась в ночной мгле – пошла на ночевку на тот берег, в Малыгино.
В балке решили раскочегарить круглобокую железную печушку – дни-то жаркие, а ночи уже холодные, заморозки могут быть, – накидали в нее поначалу щепья, потом коротких, специально наколотых, чтоб целиком входили в зев, полешков. Щепье и полешки были сухими, словно порох, печушке двух минут хватило, чтобы взыграть басовито пламенем.
По-разному зовет таежный люд такие печушки – козлами, жижиками, бочками, иногда на старинный, времен Гражданской войны лад – буржуйками, но относятся все к печушкам одинаково ласково, заботливо и, перемещаясь с места на место, когда все бывает перевернуто вверх дном, берегут пуще глаза; случается, в старых, покинутых уже местах люди забывают паспорта, выходные костюмы, деньги, инструменты, печушки же никогда не забывают. Ибо без тепла в тайге, когда прижмет трескотун, а земля сделается стеклисто-твердой, – гибель.
– Хор-рошо, – потер ладонью о ладонь Костя, он будто огонь трением добывал, обхватил Сергея за плечи. – Похудел, почернел, от красивой физиономии один только нос остался.
– Как Валентина? – спросил Сергей. – Дома давно не был?
– Давно. Вот он не пускает, – Костя скосил глаза на Карташова, – то в одно место гонит – лети, мол, спешно, то в другое.
– Захотел бы – отказался, – буркнул Карташов. – Не летай.
– То у мужиков на пункте соль кончилась, рыба гниет, будь она неладна, то харчишки в тундру, в богом забытую бригаду закинуть надо. Вот так и мотаюсь с утра до вечера, до дому никак не доберусь. А что Вальке сделается? Вещает по ящику, три раза видел ее выступления, домой приходит вовремя, согласно донесениям разведки, хозяйством занимается исправно, вяжет кофточки, перебирает белье, тоскует по мужу и читает художественную литературу.
– Соль солью, харч харчем, а супруга супругою, – недовольно пробурчал Карташов, – домой лететь можешь хоть завтра, перемогемся пару дней без тебя.
– Погожу, дядя Володь, пусть Валька посильнее соскучится.
Карташов недовольно отвернулся в сторону, строгий земной начальник, диспетчер, гроза и бог местных летчиков. Он много лет проработал на севере – мотался по речным устьям, выискивая удобные места для перевалочных баз, был проводником у картографов, добывал осетров в Тазовской губе, гонял на лодках по извилистым грязным речушкам Ямала, охотился – перебрал, в общем, полтора десятка различных занятий, пока не нашел себе пристанище в Ныйве.
В тысяча девятьсот тридцать третьем году Карташов крепко прижал отца Валентины – тот за одну проделку чуть было партийного билета не лишился. История эта анекдотичная, смешная и… так сказать, беспардонная. Отец Валентины – Сергей Сергеевич, человек в ту пору молодой, решительный, способный на горячие поступки, если не на безрассудство, поехал летом тридцать третьего года в село с несколько странным для Сибири названием Бухара организовывать колхоз. Народ в Бухаре жил серьезный, богатый, скупой, в планы прижимистых бухарских мужиков совсем не входило вступление в колхоз – они не собирались делать свое имущество общественным достоянием.
Сергей Сергеевич – стремительный, резкий, в кожаной комиссарской куртке, вольно болтающейся на жилистом сухом теле, характер имел под стать бухарским мужикам – тоже был человеком упрямым и серьезным.
Когда бухарский люд отказался вступать в колхоз, он попытался уломать их, уговорить, но из этих попыток ничего не вышло, и тогда уполномоченный по организации колхозов вскипел, забурлил, будто чайник, поставленный на жаркий огонь. Дело происходило в помещении сельсовета, во второй половине дня. Каким-то чудом он сдержал в себе злость, не дал выплеснуться кипятку, а рывком поднявшись, подошел к громоздкому телефону, установленному на стене под портретом Сталина. Бухарские мужики, собравшиеся в сельсовете, угрюмо молчали, вздыхали, кашляли в кулаки.
Крутнув несколько раз ручку телефона, снял с рогульки трубку, стрельнул горячим взглядом в мужиков. Посмотрел на портрет Сталина и пробормотал недобро:
– Сейчас я посоветуюсь, как с вами быть, какую статью революционного закона к вам применить.
Выпрямился, будто представал перед высоким начальством, и неожиданно резким тонким голосом, выбивая у бухарцев куриную сыпь на коже, выкрикнул:
