– Лежит старая здесь, – засипел он, не нагибаясь, сорвал стебель чернобыльника, смял в руке, стер травою грязь с чекушки, – в этой земле. И деревня пострелянная тоже лежит, вся здесь.
– За что расстреляли деревню, отец? – тихим бесцветным голосом спросил воздушный стрелок.
– За связь с партизанами. Так они перед расстрелом объяснили.
– Куда же теперь, отец?
– Как куда? – не понял старик, потряс кудлатой седой бородой, сморгнул с глаз слезу. – Никуда. Здесь останусь. Тут моя земля, тут все мои лежат. И не только мои. Наши.
Вон уж сколько лет минуло, а так ясно, словно живой, хотя его уже нет, наверно, в живых, возникает из небытия слепой старик в рубище, сберегший самое дорогое, что у него было, для них, двух солдат, Корнеева и Макарова, для Красной армии.
Ничто для нас не проходит бесследно, ни одно дело, ни плохое, ни хорошее, ни горбушка хлеба, отнятая в детстве у более слабого, а значит, и более голодного пацаненка, ни зверек спасенный, ни поломанное или, напротив, посаженное деревцо – все, все оставляет в нас след. И отзывается потом памятью. Сбитый в детстве из рогатки воробей вдруг начинает «пикировать» на нас в пятидесятилетием возрасте, грозя стукнуть клювом, будто и не воробей это вовсе, а громадная черная птица с пронзительным взглядом и красным зевом. Оскорбительный хохоток, который мы в юности порою пускали вослед семидесятилетнему старику, какому-нибудь Мефистофелю, неожиданно оборачивается вполне реальной, не во сне, издевкой над нами волосатого лабуха, оглашающего подворотню родного дома визгом, буханьем щелястой гундосой гитары. И ничего с лабухом не поделаешь… Гулко колотится сердце, грозя захлебнуться кровью, гневный колокол гудит в ушах, пальцы трясутся, но понимаешь: вот оно, настигло – невоспитанность, презрение к тем, кто стар и слаб, смешон; это то, что передается из поколения в поколение. Чтобы гены перекроить, нужно не одно и не два, пожалуй, столетия. И все же память – благодарное свойство человеческого естества. Впрочем, свойство – неточное слово. Может быть, черта характера? Тоже неточно.
Ничто в жизни не остается безнаказанным, даже самый малый проступок. Совершишь – и надо за совершенное заплатить, может быть, даже спустя десятилетия.
А имя того старика из спаленной деревни они даже не узнали – улетели на аэродром: посадка их была вынужденной. И очень жалели, что дед остался для них безвестным. Ибо полк вскоре перебазировался на запад, и в деревушку ту они больше не возвращались.
На улице посветлело, воздух, метелки деревьев, макушки домов за окном сделались четкими, осветились, как на экране. Костя не сразу понял, что дождик, сыпавшийся с небес, от холода все же превратился в снег. Снег обрушился на землю, сровнял ложбины, залатал щели и дыры, высветлил дали, облил все кругом непривычным светом, неживым и ясным. Устанавливалась летная погода.
И вон – поди докажи, что нет «нечистой силы», таинственной энергии, о которой мы еще ничего не знаем, – в прихожей тонко, будто заводная игрушка, затренькал телефон. Звонили из аэропорта: Корнеева отзывали на север… Если, конечно, можно, а то ведь не дело – совсем оставлять труженика без выходных, все-таки человек работает для того, чтобы жить, а не наоборот.
Сидя в прихожей на крохотной лаковой скамеечке – Валино приобретение, скамеечка хохломским орнаментом расписана – и натягивая на ноги сапоги, он замер на мгновение от щемящей тоски, снова взявшей его за горло: Валька придет со своей записи и не увидит его дома, хотела ведь отменить запись, чтобы остаться с ним, да увы. Он вздохнул: черт побери, не все быть разлукам – будут и встречи, не все бусить дождю и снегу – будет и вёдро, сухая солнечная погода с теплом и негой, не все тоске грызть душу, будет и другое, верно ведь, а?
Пустое бодрячество, к чему оно?
Взглянул на себя в зеркало – длинное, в рост, такие в магазинах вроде бы и не продают, где его только Валя достала? – как киноактер, поджарый, лишнего жира нет, загорел, рот волевой, твердый – девкам наказанье: «зацелую, замучаю», но не охоч он до девок. Внешность обманчива, моложавость и привлекательность – это поверхностное; загляни внутрь – увидишь другое: озабоченность и печаль.
Не поднимаясь со скамеечки, он взял блокнот, начертал в нем крупными косыми буквами: «Валя! Мне снова приказано лететь на север, что-то там стряслось. Как только выпадет возможность – сразу вернусь. Я знаю, что мало бываю дома, но что делать? Жди, ладно?! Жди меня, и я вернусь, только очень жди… Извини, если слова переврал. Целую!»
Положил записку на видное место и вышел из дому.
Валентина вернулась поздно, подтянутая, собранная, ровная. Увидел бы ее Костя, оробел бы: к такой педантичной и строгой жене просто боязно приближаться. И, вполне возможно, посмотрел бы на себя со стороны – позавидовал бы мужу этой женщины, вот ведь как.
Она и раньше могла вернуться, сразу же после записи, но не дала себе послабления, зажалась в неких душевных тисках, а оказывается, этого вовсе и не нужно было – Костя не дождался ее.
