Некоторое время она, усталая, отрешенная сидела на той самой лаковой, в хохломских цветах, скамеечке, на которой днем сидел Костя, потом увидела блокнот. Прочитала послание. Губы у нее обиженно дрогнули. Одновременно с обидой она ощутила в себе некое чувство, что появляется у человека, который долгое время боялся удара в спину, а потом стал безразличным к удару и обрел чувство покоя.
Но тем не менее где-то глубоко внутри родилось вначале неприметное и легкое, как травяное зернышко, раздражение, травяные семена – не рожь и не пшеница, они прорастают быстро – раздражение набухло, дало о себе знать. Костина записка не сделала своего дела. Валентина, словно угодив в некую пустоту, усмехаясь из ее холодной глуби с видом человека, потерпевшего жизненное крушение, спокойно выдрала исчерканный лист из блокнота, разорвала надвое, половинки снова порвала пополам, и так до тех пор, пока от записки не осталось мелкое бумажное крошево.
Людей объединяют общие ощущения и общие события; объединяют боль, чувство опасности, беда, дорога, голод, беспомощность, страх, тяга к уюту, библиотечные бдения, ожиданья на автобусной остановке, любовь… Любовь? Она снова усмехнулась едва заметно. Любовь – явление эфемерное, пустое, нематериальное. Не во всех человеческих культурах, не во всех странах – даже так! – существует эта самая пресловутая любовь. И люди прекрасно себя чувствуют, они здоровы, двигают вперед жизнь не хуже других, с удовольствием создают очаг, детей, добывают пищу, хранят огонь. Любовь – условное понятие. В языке племени ману в Новой Гвинее, в этой, по ее представлению, розовой стране с голубыми птицами и золотой растительностью, нет, например, даже слова для обозначения этого испепеляющего чувства. Люди встречаются, сходятся, живут, делают то, что им подсказывает – вернее, что для них предопределила природа, и умирают, сливаясь с ней.
Она переоделась, прошла на кухню. Запалила свечу, толстую, по-лягушечьи пупырчатую, белесую. Кухня в дрожащем слабом свете сделалась похожей на пещеру, появились в ней таинственные углы. Прошли времена Радамеса и Аиды, Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты, что вызывали страсть, жаркие чувства, рождали поединки и смерть от любви. Канула в небытие, в бывшесть, словно в холодное глубокое ущелье, пора младших Монтекки и Капулетти, вернулись времена старших.
Любовь опять разумна, прагматична, это скорее привычка, извините за бытовизм, чем страсть. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Любовь разжижена: мы ведь не только друг друга любим, а и поездки в Крым, шашлыки на вольном воздухе, модерновые постановки, песни Высоцкого. И все это, простите, – любовь, любовь, любовь.
Уснула она с тяжелым чувством, прислушиваясь к звукам, приходящим извне, а проснулась – и душою поникла, стало ей не по себе от внутренней маеты, печали, еще чего-то сложного, замешенного на обиде, на ощущении потери. За окном тускло мерцал жесткий колкий снег, морозило. Окна были разрисованы ребристыми, искрящимися то ли сосновыми, то ли пихтовыми лапками, сразу не поймешь – скорее, ни теми, ни другими, у добряка Деда Мороза свои деревья, людям неведомые, он их любит и людям старается эту любовь привить. Между лапками были проложены хрупкие нежные травинки, то ли пырея, то ли медуницы, – трава цвела синими крохотными ледышками, будто живая, – вот чудо чудное, да вились еще какие-то незнакомые шерстистые стебли с фанерно-жесткими негнущимися тонкими листками, напоминающими стрелки или колючки. Все, теплу конец, улегся снег на живую землю.
Прошло, наверное, около месяца, когда Валентине на работу позвонил Володя Корнеев.
– Валя, – проговорил он в трубку и сразу же замолк.
Она обрадовалась, но, преодолевая себя, попросила деловым, без всяких красок голосом:
– Сейчас я занята, извини. Позвони мне вечером домой.
Повесила трубку… А вечером, едва лишь вошла в квартиру, – раздался звонок. Невольно подумала: Володя. Подняв трубку, спокойно, удивляясь своему мудрому спокойствию, хотя удивляться было нечему – она просто подготовила роль и решила умело ее сыграть, – спросила, он ли это? Действительно, это был он.
– Я и раньше звонил несколько раз, не дозванивался.
– Не везло, значит.
– В командировке был, в Новосибирском академгородке, звонил оттуда – телефон молчал…
– Приезжал Костя, – перебила его Валентина.
– И что же?
– Спрашивал про своего младшего брата, интересовался его здоровьем, ругал холостяка.
– Не тем попрекает, – Володя помолчал немного, словно бы вслушивался во что-то.
«Ну что, так и будем молчать?» – хотела спросить Валентина, но потом поняла, что это резкость, не стала спрашивать – она прекрасно ощущала, что творится в его душе. Прежде всего неловкость. Володя испытывал неловкость, ту самую ужасную неловкость, когда мозг перестает соображать, язык делается вялым, как тряпка, ему было стыдно. Помолчав еще некоторое время – слишком долго, – Володя пробормотал глухо, как говорил ей в тот горячий летний вечер:
– Выходи за меня, Валя, замуж.
– Есть такая быстрая птица – орел, да быстрее его…
Он не дал ей договорить.
