– Без тебя живу плохо.
Сжав ладонь жены пальцами, Костя провел ею по своей щеке, колючей, пахнущей бензином, снова коснулся губами запястья:
– Здравствуй, моя хорошая. Как давно я не видел тебя.
– Я тоже. Уже забыла, как ты выглядишь.
– Вот я и прилетел, чтобы ты вспомнила.
– Есть будешь?
– Нет. Я выпил чаю.
Она ощутила в себе что-то щемящее, виноватое – размякла от его простых слов. Костя вел себя, как школьник. И слова были детскими, с какими дети обращаются, пожалуй, только к матери.
– Я соскучился по тебе…
– Как там, на севере?
– Воюем потихоньку. Из позапрошлого в будущее идем, спотыкаемся, падаем, встаем. Синяков полно. Песни самодельные поем, понимаем слабости людей, знаем и свои… Так, кажется, в стихах изложено? Володьку видела? Жив он, здоров?
– Как-то видела, – ответила Валентина спокойным ровным голосом, внутренне удивилась: не ожидала, что так спокойно ответит. – Давно, правда. Жив был и здоров, сейчас не знаю.
– Ну и хорошо, – почти равнодушно пробормотал Костя. Помотал головою: – Эх, на пенсию бы. Вот отоспался бы! Как в детстве, под самую завязку. А Володька, он мог бы и чаще появляться. Погряз в своей науке, галош, наверное, не снимает… А может, «шерше ля фам» виновата, а? Женщину, может, надо искать?
– Не знаю, – спокойно отозвалась Валентина, про себя подумала с неподдельным восхищением: «Ох и стерва же ты, Валька! Ни один нерв, ни одна жилочка не дрогнули!» Произнесла: – Вообще-то ему пора к берегу прибиваться.
– Пусть пока холостякует, – произнес Костя, неожиданно подумал о своем возрасте, сравнил его с Володиным, оценил преимущества: чем старше мы – тем умнее, осторожнее, опытней, истина проста, как земля, как вода, как небо. – Хорошо быть холостяком! Хотя мудрые люди считают, что холостяк живет, как граф, а умирает, как собака.
– Ну, такой конец нашему с тобой родственнику не грозит, – уверенно произнесла Валентина. Спросила в свою очередь: – А Сергей, он как?
– Новую скважину забурил. Считает, что последнюю в своей жизни. Похудел – один нос да зубы остались.
Утро было таким же нудным, как и ночь. Шел все такой же дождь, пропитывал одежду, грозя кому насморком, кому ревматизмом, и некуда, совсем некуда было деться от него. Небо, как и ночью, было низким. провисло до самой земли, гнилое, разбухшее, грозило в любую минуту прорваться, затопить город по самые крыши.
Когда пили кофе, Валентина, озабоченная, то и дело смотрела на часы – у нее была запись, студия и техника уже заказаны, люди ждали, опаздывать даже на минуту было нельзя. С другой стороны – муж дома. Виновато поглядела на него.
– Валя, ты знаешь, я соскучился по тебе, – тихо произнес он.
Она растроганно улыбнулась в ответ, приложила палец к губам: молчи, мол, и так все ясно. Костя, плотно сомкнув глаза, выпятил свой меченый шрамом подбородок, произнес совсем неожиданное:
– Если с тобой что случится… В общем, я не знаю, что тогда буду делать. Я застрелюсь, разобьюсь на вертолете, утону в реке, подохну с голода, в тайге заблужусь, замерзну в тундре. И это не блажь, не пустые обещания. Так оно и будет.
– Ах, ты… – Валентина потянулась рукой к его щеке. – Спасибо тебе. Только не надо так обреченно, так печально, ладно? Ничего ни со мной, ни с тобой не случится. Не должно случиться, – она снова посмотрела на часы. Время поджимало.
– Постучи по дереву, – Костя знал подвластность этой женщины ему, покорность ее ладного тела, ее души. Но сейчас он этого не ощущал, шевельнулось тревожное предчувствие: а вдруг он потеряет ее? Что тогда с ним будет? – Знаешь, в сорок втором меня сбили под Ленинградом, – глухо продолжал он и умолк, сделал паузу, как бы прислушиваясь: ощущение прошлого часто бывает сильнее нас, – и я, подбитый, на горящем самолете, кое-как перетянул линию фронта и сел практически в наших окопах. Редкий случай – метров пятьдесят до них оставалось…
Валентина выпрямилась, снова взглянула на часы.
– Немцы пальбу открыли, но я юзом, где носом, где локтем вспахивая землю, все же добрался до окопов. Свалился в траншею. Отвели меня в штабную землянку, там я узнал, что сел прямо у Пулковских высот. Пока пехотное начальство связывалось с моим полком, я малость отогрелся и уснул. Проснулся оттого, что в блиндаже, было много народу, самого разнокалиберного. И пехота была, и боги войны – артиллерия, и «сороконожки» – связисты. Оказывается, выступал духовой оркестр с Кировского завода, прямо из цеха на передовую приехал. Оркестрантов было немного, человека четыре, наверное, но в блиндаж набилось столько народу и было так тесно, что бедным оркестрантам пришлось свои трубы держать на поднятых руках – они просто не вмещались в блиндаж. Играли они, задрав головы вверх, уткнув трубы в потолок, в накат. Но как играли, как играли! Я никогда ничего подобного потом не слышал. Наверное, опасность, близость войны, чья-то смерть заставляют человека выкладываться полностью. Была у них певица, тоненькая, гибкая, как щавелевая былка, глазастая и голосистая. Беленькая. Вот как ты беленькая. Светлая, будто день.
