К утру воздух стал прозрачным, в нем появились звон и сухость, вызвездился небольшой веселый морозец, усталая, измученная снегопадом земля оправилась. Белизна затопила все вокруг, а то, что чудилось Рогозову – серое, неряшливо-слепое, зловещее, – вовсе исчезло, небо раздвинулось, посвежело, прорезались мелкие, но зато необычайно яркие звезды.
Встав по обыкновению рано, Рогозов принялся сколачивать широкие разлапистые сани. Митя Клешня ходил кругами, глядел на сани, дивился: для чего же это такие? На них целую копну сена можно уволочь. И кто их таскать будет? Лошадь? Вол? Но нет, Рогозов прибил к саням собачьи постромки – ременную упряжь на тринадцать голов. Тринадцать – чертова дюжина, число, которое старые люди обычно избегают, но Рогозов на все эти бабушкины приметы – ноль внимания, делал то, что считал нужным.
Закончив работу, оглядел сани, остался ими доволен – получились что надо, легкие, просторные, ходить долго будут.
Через пару дней Рогозов собрался в тайгу, ушел быстро, налегке, взял с собой только любимую лайку Симу – внучку той самой Симы, что жила у него первые годы в заимке, и будто растворился в чаще седых от мороза деревьев.
Он шел по тайге, вглядывался, примят ли где снег, хотя заметить этого было почти нельзя: на старый снег лег свежий, заровнял все, всматривался в надломленные ветки, в сбитые неосторожным движением сучки, в оборванные еловые лапы, повисшие на ветках, – двигался по следам людей, которые ушли искать самолет.
Разные чувства теснились в рогозовской душе, о многом передумал он, пока шел по малоприметным засечкам в таежную глушь, – было ему жаль самолета и жаль летчиков, видно, погибших, жалость сменяло злорадство: поделом им!.. И знал, что злоба его бессильна. Рогозов никогда не принимал и не любил новую власть, но что он был против нее один – мошка, пылинка, конопляное зернышко. От этой мысли ему становилось жалко себя. Но возвращалось довольство. Как его мяла жизнь, живого места ни на теле, ни в душе не оставила, временами даже казалось – нажми она сильнее, и Рогозов сломался бы. Но нет, не сломался, и сознание этого радовало его.
Сима носилась от дерева к дереву с визгом, с радостным захлебывающимся тявканьем, петляла вокруг, проверяя, нет ли поблизости следов, спугивала шустрых белок, загоняла их на деревья, а потом моляще смотрела на хозяина: чего же ты не бьешь? Рогозов успокаивал ее движением руки. Временами, боясь, что кто-то может услышать лай, он шикал на собаку, и та виновато умолкала. Но ненадолго – поднимала с места очередную испуганную белку и вновь начинала тонуть в собственном лае, в азарте и нетерпении, требовала выстрела.
Но Рогозов не стрелял, у него была другая цель. Да и винтовки-малопульки, из которой сподручно бить мелкого зверька, с ним не было, взял трехствольное промысловое ружье, забил его патронами с картечью, в нарезном стволе сидела самодельная пуля.
Он шел следом за отрядом спасателей двое суток, порою удивляясь тем бесполезным крюкам, что они делали, но тем не менее сам исправно творил эти крюки, ступал след в след. В конце концов оказалось, что самолет – это был «дуглас» военного времени – упал не так уж далеко от заимки – если напрямую, то всего полдня пути до просеки, в которую он угодил и брюхом лег на землю. Спасатели забрали людей, вернее, останки, что находились в самолете, документы, часть продуктов и ушли. Рогозов не имел никакого желания сталкиваться с ними, пропустил отряд беспрепятственно.
Постояв немного в распадке, выводившем на просеку, проверяя, один он остался или все же не один; удостоверился, что один, отпустил Симу, которую держал у ноги, чтоб не попалась на глаза спасателям, та с визгом понеслась к самолету. «Дуглас» был для нее одновременно и поверженным зверем, и странным домом-чудищем, столь нелепо поставленным на землю, и остывшей мертвой машиной – всем вместе. Настороженно подняв уши, обошла самолет.
Поскольку Сима голоса не подавала, значит, Рогозов не ошибся – у распластанного «дугласа» действительно никого не было, ушли спасатели. Рогозов выбрался из схоронки, прикрикнул на собаку, чтоб не путалась под ногами:
– Полно, полно!
Он еще не знал, зачем пришел сюда, зачем ему нужен поверженный «дуглас», лишь какие-то подспудные неясные мысли мелькали в голове, рождая простые хозяйские заботы – вон ведь сколько металла валяется! В заимке, где каждый гвоздь, каждая железка на счету, все это сгодиться может. Но и другое, смутное, никак пока еще окончательно не сформированное, также находило место в голове: а вдруг поверженный самолет можно использовать не только как груду металла?
Просека, в которой лежал «дуглас», была старой – непонятно когда и зачем ее прорубили. Возможно, брали отсюда лес на строительство дороги: сосны тут ровные, высокие, корабельные, редкий лес. Здешняя тайга ведь все больше хилая, болотная гниль не дает деревьям расти, горбит их, съедает корни, заставляет извиваться их, они как бы корчатся от боли. А здесь, под деревьями, земля добрая, прель ядовитая болотная тут глубоко лежит, на поверхность не выходит.
