Через неделю он снова наведался к самолету, походил задумчиво вокруг, прикидывая, что можно сделать, какие инструменты надо сюда привезти. В том, что к «дугласу» больше никто не заявится, Рогозов был уверен: зима уже стиснула землю, снега навалило порядочно, все стежки замело, дорожных примет никаких, да и пуст самолет, все отсюда изъято – можно не хорониться.
Будто помолодел Рогозов в эти дни: он обрел цель. За зиму он подлатает, отладит «дуглас», применив, а точнее, собрав для этого все свое инженерное умение и знания, по учебникам освоит, как надо летать, и плюнет на все, что связывает его со здешними местами, – на тайгу, реку, заимку, дичь здешнюю, Митю Клешню и даже на могилу зырянки в конце концов. Все это ему смертельно надоело, может быть, найдет он другой край, где иначе будет доживать свой век.
В короткие мгновения умственного отрезвления он ловил себя на том, что впадает в детство, никуда ведь он не улетит, даже если и «дуглас» будет исправным, и моторы его станут работать как часы, он никогда не сможет поднять эту машину в воздух, но еще через мгновенье он начинал казнить себя за сомнения и робость, на его лице появлялась какая-то странная улыбка.
Он почти всю зиму провозился с самолетом, залатал как мог дыры, починил шасси, выскреб и вычистил все внутри, привез на собаках несколько бочек бензина, купленных у шоферов. Подле самой заимки по льду реки был проложен зимник, машины ходили по нему днем и ночью, возили грузы на буровые, продукты, людей – все в этом крае поднялось, всколыхнулось. Водители полуторок и старых, побывавших на фронте, но еще исправно бегающих «студебеккеров» иногда останавливались у заимки, просились на огонек. Кому-кому, а вот шоферам в приюте Рогозов не отказывал – знал, что и новости от них можно узнать, и водкой разжиться, и какую-нибудь нужную в хозяйстве вещь по дешевке купить. Водители – народ шебутной, за словом в карман не лезут, новости разносят быстро и охотно, будто сороки, поэтому Рогозова скоро на всем зимнике знали. Шоферы отзывались о нем уважительно: «Охотник… Трех белок на одну пулю насаживает», и если у Рогозова возникали просьбы, то шоферы старались их выполнить.
Так у Рогозова появился бензин.
Нельзя сказать, чтобы в том году зима была поздней – она наступила, как обычно, и уйти должна была, как обычно, но Рогозову казалось, что все-таки зима затягивается – и серый слоистый снег медленно тает, и река, чей твердый толстый покров горбом изогнулся, трещит, а кое-где уже лопнул, в прогалы видна черная, масляно поблескивающая вода – все никак ото льда освободиться не может, и морозы слишком уж долго мнут землю. Когда солнце днем из мелкого, белесого, будто бы льдом покрытого блюдца превращалось в набухшую жаром сковороду и начинало припекать так, что от снега «только дым» шел, Рогозов бывал доволен, нетерпеливо потирал руки, поглядывал в небо, брал в руки еловые лапы, щупал их, соскабливал ногтем почки с березовых веток, давил крепкими плоскими пальцами, нюхал, будто пытаясь узнать, скоро ли из них листочки проклюнутся.
Наступил день, когда заимка затряслась от тяжелого грохота – это двинулась река, горбатые подтаявшие льдины вставали стоймя, превращаясь в ледяные скалы, взметнувшиеся выше деревьев, гнулись, корежились и так же стоймя, страшные, сыплющие прозрачными обломками, ползли вниз по течению, глуша грохотом своим осетров, высовывающих в трещины головы, чтобы глотнуть воздуха, зверей, подползающих к реке хлебнуть водицы. Два дня шел лед, потом река очистилась, снег на берегах растаял, и наступила весна.
Топором, лопатою, костерным палом Рогозов выскоблил, выровнял просеку, проверил каждый клочок ее, каждый миллиметр, на коленях исползал всю – «дуглас» при взлете не должен был споткнуться, – и улыбался радостно, открыто, как всегда, когда завершал удачно какое-то дело. Потому и улыбался, что дело закончено, что все идет на лад.
Учебники, как летать, что надо делать при подъеме, при посадке, при рулежке, он сумел достать, поэтому не сомневался: все у него должно получиться. И взлетит он, и до границы, как говорится, обязательно докорябается. Мягким, мечтательным делался у него взгляд, лицо теряло обычную свою жесткость, разглаживалось. Но вот какая вещь – лайки в такие минуты старались держаться подальше от Рогозова – видать, чуяли что-то и, поджав хвосты, исчезали в прозрачных от молодой зелени кустах.
Последней трудностью была заправка «дугласа» – бочки-то неподъемные, наверх их ни за что не затащишь, строить для них леса – все едино, не помогут леса. Пришлось заправлять «дуглас» способом дедовским – ведром, ковшичком. Рогозов пропитался насквозь, до костей бензином, его сладковатым резким духом; матерился беспрестанно, пока заливал в баки «дугласа» горючее.
К концу второго дня этой работы в черноте баков приподнялось что-то темноватое, поблескивающее, проглянуло живо, и Рогозов облегченно вытер мокрой ладонью лоб – кажется, порядок! Заправил-таки самолет… Притиснул рукав пиджака к лицу, покрутил головой: кружилась она от тошнотворного запаха «горючки».
