Отошел в кусты, где бродили, пугая птиц и мелких зверюшек, его лайки, – покурить. Достал из кармана пачку «Дуката», сунул одну сигарету в губы, но, остановленный внезапной мыслью, запаливать не стал – побоялся, что, пропитанный насквозь бензином, загорится.
Помял сигарету, понюхал, втягивая в себя табачный дух: ах, хорошо «Дукат» пахнет!
Потом сходил в схоронку, которая была построена в кустах рядом с просекой – вроде бы шалашик какой, а вроде бы и нет, не сразу разберешь, схоронка и есть схоронка, Рогозов по возведению их большим мастаком заделался, – извлек оттуда летное наставление – затрепанную, тысячу раз читаную-перечитаную книжку, углубился в нее.
Потом медленными, сторожкими шагами двинулся к «дугласу», внимательно глядя сощуренными глазами на самолет. Ну будто впервые видел его. Обошел кругом, попинал ногами колеса, словно шофер, проверяющий скаты своей машины, затем по узкой лесенке взобрался в «дуглас», прошел в пилотскую кабину, покряхтев, приладился получше к сиденью. Он много раз бывал здесь, и кабина эта, в которой непонятно как вмещались, гнездясь друг на друге, добрые полторы сотни циферблатов, тумблеров, выключателей, различных щелкающих пакетиков, клемм, глазков, рукоятей, педалей, кнопок, верньеров, была ему хорошо знакома, но сейчас, когда он уселся на пилотское кресло, она вдруг предстала перед Рогозовым совсем иной, чем он видел ее раньше, – незнакомой, чужой, пугающей.
Как бы все это бедой не обернулось. Рогозов помедлил немного, обдумывая мелькнувшие в голове сомнения, потом решительно сжал губы: назад все равно дороги нет.
За зиму он проштудировал летные учебники и, обладая цепкой памятью, зоркостью, все, буквально все запомнил: разбуди его ночью и у вялого, сонного, плохо соображающего спроси, как запускаются двигатели «дугласа», – ответит. И правильно ответит. Но одно дело – учебник, а другое – «живой» самолет.
В мыслях он тысячу раз запускал моторы – и каждый раз у него получалось, а здесь он вялыми пальцами трогал приборы и выключатели на огромной панели и никак не мог сообразить, в какой же последовательности он должен действовать, что включать первым, что вторым, а что третьим.
Ругая себя за бессилие, положил перед глазами книгу, уткнулся в нее, слегка покачивая головой в такт пунктам и параграфам наставления. Успокоившись, опять заперебирал пальцами по панели, и опять у него ничего не вышло. Вдруг понял, что никогда не сможет завести самолет. Защелкал лихорадочно тумблерами, кнопками – ну, будет запуск или нет? – покрылся потом: нет, не будет. Не удастся ему запустить двигатели «дугласа», не дано.
Конечно же, понимал Рогозов, что теория – одно, практика – другое, что немало времени пройдет, прежде чем он решится подняться в небо, вначале он должен научиться ездить по земле, управлять рулями высоты и поворота, набирать скорость, тормозить, глушить движки, газовать и сбрасывать газ до самого малого, разворачивать самолет – словом, на земле надо овладеть многими навыками, которые потом ему понадобятся в воздухе. Но никогда не думал Рогозов, не предполагал, что с первого же раза у него произойдет осечка, что он не сможет совладать с малым – с двигателями, не сумеет завести их.
Откинувшись назад, он с неожиданной ненавистью посмотрел на циферблаты и кнопки, сплюнул на пол. Тоскливо сжалось у Рогозова сердце, на душе сделалось пусто – никаких других стран и никакой земли, кроме этой, исхоженной вдоль и поперек, болотистой, таежной, израненной ветрами и комариным войском, летним зноем и декабрьскими морозами, ему не видеть. Рогозов приложил руку к сердцу – вот-вот оно остановится… Неужто всем мечтам и надеждам конец? Нет, нет, нет! Взглянул сквозь боковое оконце кабины на близкую тайгу, увидел внизу своих копошащихся в кустах лаек, скривил жалобно губы. Закусил упрямо нижнюю губу, снова стал перебирать пальцами по кнопкам и рычажкам панели, включая и выключая все подряд. Он не верил в то, что самолет не заведется, должен же «дуглас» в конце концов ожить! Есть же все-таки бог на свете! Есть или нет?
Рогозов затрясся в немом плаче.
Выплакавшись, он, постаревший, сгорбленный, с трясущимися руками, выбрался из «дугласа», поковылял к бензиновым бочкам. Заглянул в одну, в другую, в третью, проверяя, есть ли там что-нибудь? Горючее у него еще было, немного, но было. Рогозов налил бензина в ведро, вскарабкался на плоскость «дугласа» и, не глядя, одним махом выплеснул ведро на нос самолета.
