Когда ком солнца сжался в скрюченную птичью лапку и готов был соскользнуть за верхушки недалекого редкого леса, угнетаемого болотной хворью, над буровой прогрохотал задымленный, похожий на огромную головешку вертолет – Костин экипаж ночевал сегодня в Малыгине. А в тягучем синем сумраке Костя прибрел пешком к балкам, малиновый от мороза, рот и брови опорошены снеговой крупкой, газеты с собою принес. Бросил на скамейку.
– Просвещайтесь, а то совсем небось закисли, – положив набок табурет, подсел к печушке.
– Почему один? А где твой славный экипаж? – спросил Карташов.
– У славного экипажа в Малыгине – свои дела, своя личная жизнь. Богу – богово, кесарю – кесарево, слесарю – слесарево.
Сергей вышел из балка, перебежал в соседний – было видно по тени, перечеркнувшей оконце.
– Ишь ты! Бегает, как молодой козел, не одевшись, – Карташов насупился.
– Чего ему одеваться? Кровь молодая, буруном кипит.
– Схватит воспаление легких – и кровь молодая не поможет. – Карташов сощурил глаза. – Драть некому.
Сергей вернулся в балок с посудой – он бегал в столовую, – разложил «шанцевый инструмент» на столе. Следом за ним, минуту спустя, не по-таежному широко, неэкономно распахнулась дверь, в балок ворвался тугой сгустившийся морок, чуть не погасивший печушку, но печушка одолела студь и туман, всосала в себя, из морока вытаяла девушка. Вид у девушки, что принесла из столовой еду, был праздничным – начиная с нарядной, не для тайги, меховушки, наброшенной поверх строгого синего свитера, кончая тугими брючками, сшитыми из «чертовой кожи» – ноской рабочей материи. Брючки были вправлены в кисы – сапожки, сработанные из оленьих лап – меха, который не ползет, не тратится молью, не пропускает сырость, надежен и прочен, как и пресловутая «чертова кожа». Видать, кто-то очень холил, обихаживая эту лесную Золушку. Лицо у нее было под стать одежде. Что-то тихое, покорное и притягательное таилось в этом лице.
Окинув взглядом балок, девушка задержала свой взгляд на Сергее, потом на Косте, прошла к столу, выдернула из кармана меховушки вафельную скатерку, сшитую из двух тонких полотенец, расставила на столе еду, каждому едоку – с ума можно сойти, Версаль или еще чище, дворец английской королевы Виктории! – возле его тарелки положила вилку и нож. Вилку с левой стороны, нож с правой.
– Ого, вот так кадр! – воскликнул Костя, едва девушка вышла. – Где отхватил?
– Повариха из расформированной партии. Мужики, как и мы, тоже нефть искали, да не нашли.
– Как зовут мадонну?
– Викой.
– Смотри, не пострелялись бы из-за нее парни.
– Спасибо за предупреждение.
– Пожалуйста, – Костя взял газету, уткнулся в нее. За стол еще рано было садиться: Вика должна была принести еду.
Мерно гудела печушка, уютно было в балке. Бесилась зима за стенами жилья, клокотал ветер. Костя оторвался от газеты, сплюнул на пол.
– Вот чего не люблю, того не люблю…
– Чего же именно?
– Рыбаки на лед вышли, мормышки в лунки, а лед оторвало и погнало в море. По тревоге подняли вертолеты, мужики жизнью своей, машинами рисковали, спасая дураков. Спасли. И газета вон, – он тряхнул газетой, – пишет об этом с гордостью. Нашли, чем хвалиться! Восхваление глупости. Нет бы ударить по кретинизму, фамилии перечислить, чтобы другим было неповадно. Либо вообще не спасать дураков-любителей, чтоб все ведали: за собственную глупость надо рассчитываться. Может быть, даже жизнью. А так знают: если что случится – спасут. И лезут, задрав хвосты, куда не надо. Другим приходится героизм проявлять, вызволяя их.
– Мы вообще слишком много говорили о героизме, – прокряхтел Карташов, – а героизм в восьмидесяти случаях из ста бывает рожден халатностью. Как считаешь, товарищ Синюхин? – неожиданно спросил он. – Что-то ты молчишь и молчишь. Уж больно долго. Поговори с нами.
– Не бери его за глотку, дядя Володь, – пришел на помощь Синюхину Сергей. У Синюхина зарделись щеки, очки запотели, он ничего не видел перед собой.
Костя свернул газету, потряс ею.
– Раньше содержательнее была. Что ни номер – то чего-нибудь такое, – он прищелкнул пальцами, – с изюминкой. А сейчас?
– Это только кажется.
Пришла Вика с едой.
– А девчонка у тебя ничего работает, за такой приударить сам бог велел, – сказал Костя, когда Вика опять вышла.
– Брось, Костя, – Сергей даже рассмеялся: нелепое желание, как только оно могло прийти брату в голову, – Валентина тебя потом на порог не пустит, не то что в дом. Ночевать на вокзале будешь.
– К тебе приду.
– Приходи, – кивнул Сергей.
«Вот так так, вот так семейка, – озадаченно подумал Синюхин. – Летун к Вике Самсоновой под бок подкатиться желает, а дома – жена. За такие вещи…»
– Хватит вести пустые разговоры, – Карташов крякнул. Что-то слишком ворчлив стал старик. – Ладно, – Карташов снова крякнул. – Как, Серега, считаешь: будет у тебя нефть или не будет, а? Грудь в крестах или голова в кустах?
