И все же, видимо, какое то музыкальное образование у него было: однажды он вспомнил мимоходом: «Когда мы юношами с МеликПашаевым читали партитуры…» (А.Ш. МеликПашаев был известным советским дирижером, работавшим в Большом театре).
Выступления Марка Марковича перед концертами чудесным образом сочетали глубокое проникновение в суть музыки с ясным изложением и образноэмоциональной выразительностью речи. Мне кажется, что в этом он нисколько не уступал, например, Ираклию Андроникову. Более всего мне запомнились выступления Марка Марковича перед Реквиемом Моцарта и симфониями Чайковского, особенно Шестой, его комментариями к «Шахерезаде» РимскогоКорсакова и Второй симфонии Бородина, скрипичному концерту Брамса и увертюре «Эгмонт» Бетховена.
О Брамсе он особенно любил говорить и както сказал мне: «Этот композитор непостижимым образом умел сочетать классическую форму с романтическим духом своей музыки. Как это ему удалось, для меня загадка».
Вместе с тем, Марк Маркович так же ответственно и серьезно относился к случайным вопросам совершенно незнакомых людей, приходивших на концерты. Помню, както раз он около получаса чтото рассказывал даме средних лет, сидя на банкетке в фойе филармонии. Проходя мимо, я услышал: «…я долго не понимал Третью симфонию Чайковского. Никак! И только недавно, услышав ее снова в который раз, я почувствовал: эта музыка погайдновски прозрачная, пошубертовски изящная…»
Так же образно и ярко он говорил о Пятой симфонии Шостаковича и фортепианном концерте Грига, об увертюрах Мендельсона и вальсах Иоганна Штрауса, об искусстве Давида Ойстраха и Леонида Когана, об особенностях дирижерского мастерства Мравинского и Кондрашина. Я думаю, что для нашего города Марк Маркович сыграл ту же роль, что для Ленинграда Соллертинский.
С тем же знанием дела он мог говорить об испанской драматургии и «Фаусте» Гете, о живописи Брака и Пикассо и, что уже совсем удивительно, о фольклоре разных народов, например, чехов, сербов, болгар. Видимо, память у него была редкостная.
Знал он (и использовал!) и русский фольклор, причем часто это были очень мало кому известные пословицы или сказки. Помню, в бетховенском абонементе был объявлен Тройной концерт для фортепиано, скрипки и виолончели с оркестром, но исполнить его все никак не получалось – нужно ведь было собрать сразу трех исполнителей высокого класса. Наконец, чуть ли не год спустя, концерт состоялся; играли Евгений Малинин, Эдуард Грач и Михаил Хомицер. Марк Маркович, объявляя концерт, извинился за длительную задержку и привел в оправдание филармонии следующую пословицу: «Не дал я тебе яичко в Христов день – так на тебе яичко в Петров день!» И столь подчеркнутая «фольклорность» его выступления ничуть не помешала восприятию музыки Бетховена, написанной в иной культурной традиции.
Комуто может показаться, что я леплю некий идеальный образ. Это не так. В Марке Марковиче было довольно ядовитости. При случае он мог больно «ушибить словом». Впрочем, до сарказма дело доходило редко, чаще он бывал ироничен. Вот два его энергичных высказывания по поводу антиэстетических явлений.
Както раз на дневном концерте на Откосе некий пьянчуга, стоя сбоку от эстрады, то есть на виду у всех, стал с шумом извергать содержимое своего желудка. «Это выглядело очень не лучезарно, – говорил потом Марк Маркович. – Скотство!»
В другой раз там же двое пьяных чтото орали, стараясь перекричать оркестр. Их, конечно, вывели и даже, помнится, вызвали милицейский мотоцикл. Я спросил Марка Марковича, что он об этом думает, как вообще такое возможно. «Да, базлали, как козлы, – ответил он и добавил: – Скотство!»
Данное слово он употреблял довольно часто – иногда даже по адресу городских властей, мешавших по идеологическим соображениям исполнению новаторской музыки. Ударение в слове «скотство» Марк Маркович делал на последнем слоге, и оно звучало так тяжело и выразительно, что у многих ругань не выглядела бы такой эффективной даже при исполнении табуированной лексики.
К этому добавьте выражение лица: Марк Маркович выдвигал вперед нижнюю челюсть, губы соприкасались только посередине, под носом, тогда как углы рта приоткрывались и вздрагивали, как презрительно раздуваемые ноздри, глаза же сужались.
Постепенно я стал замечать, что это выражение появлялось на лице Марка Марковича все чаще. Были ли к тому личные причины, я не знаю, но об одной причине более общего свойства догадываюсь: он был тяжело разочарован, хотя, как правило, молчал – разочарован тем, во что перешла «хрущевская оттепель». Втихую возрождался сталинизм, а об «отце народов» Марк Маркович высказывался очень определенно. Один раз он назвал его кровожадным чудовищем, другой раз удавом. Впрочем, все это никак не влияло на его блестящую деятельность лектора.
