Еще в конце пятидесятых годов, когда летние концерты на Откосе только входили в силу, там начал появляться некий молодой человек, почти мальчик, в белой рубашке, который приезжал на концерты на велосипеде и слушал оркестр стоя, не выпуская из рук руля. Он тоже много общался с Марком Марковичем, и я спросил, кто это. «А, это Олег», – ответил Марк Маркович, как будто этим все объяснялось. Позже я познакомился с «мальчиком с велосипедом». Фамилия его была Халошин (много лет спустя он ее переменил). Он учился в университете и уверял, что ни один праздник в семье Валентиновых без него не обходится. Важно, однако, было то, что он был большим меломаном и собрал за несколько лет одну из лучших в городе коллекцию грамзаписи. Постепенно мы стали хорошими знакомыми, стали бывать друг у друга дома, вдруг начали в разговорах между собой называть Марка Марковича – Маркушей. Впоследствии я узнал, что его так называли многие, но то были друзья, люди одного с ним возраста, с нашей же стороны это была глупейшая, какаято идиотская снисходительность, которая бывает иногда свойственна самонадеянной юности.
В то время я тоже собирал грампластинки и все думал о пропаганде музыкальных знаний хотя бы среди своих знакомых. Такой опыт – маленький и печальный – у меня был: еще в школе я пытался увлечь одноклассников слушанием музыкальных записей и рассказами о композиторах и их произведениях. Для этого некоторые учителя предоставляли мне свои уроки! Но, в то время как у меня мороз по коже шел, например, при звуках Первого фортепианного концерта Листа, почти все ученики демонстративно скучали и даже клали голову на руки, делая вид, будто спят. Ни Моцарт, ни Шопен, ни Скрябин их не интересовали. Их вкус был сориентирован на опусы О. Фельцмана и Э. Колмановского – популярных тогда композиторовпесенников.
Поэтому я весьма обрадовался, когда О. Халошину пришла в голову мысль организовать вечера звукозаписи, что и удалось сделать при областной библиотеке. Нам выделяли один день в неделю (а иногда и чаще) в выставочном зале, это началось, кажется в 1962 году и продолжалось лет семь – восемь. Кроме нас с Халошиным, в проведении вечеров участвовало еще несколько коллекционеров, и все это называлось Клубом любителей музыкальных записей. К нам собиралось иной раз до пятидесяти – шестидесяти человек, и однажды я пригласил Марка Марковича на такой концерт.
Вел его я. Не помню точно, какая тогда звучала музыка, кажется, кантаты Баха в исполнении Дитриха ФишерДискау. Многие пластинки у нас были уникальными, мы старались включать в программу то, чего невозможно было услышать в филармонии. Помню, я рассказал чтото о музыке и ее исполнении, а по окончании вечера Марк Маркович неожиданно сказал мне: «Шурик, я впервые почувствовал, что у меня есть школа», – и предложил мне попробовать свои силы в лектории филармонии.
Я проработал там внештатным сотрудником около двух лет. Но отношения с администрацией лектория у меня не сложились, да и высшего образования я еще не имел. Однако слова «у меня есть школа» мне запомнились как очень высокая похвала.
Все время, что я знал Марка Марковича, я испытывал к нему абсолютное доверие и позволял себе говорить не только о музыке, но и о своих личных проблемах. Однажды я спросил, не стоит ли мне поступить в консерваторию на вокальное отделение. Он скептически пожал плечами: «Певец зависит от случайностей. Он может быть не в голосе, – Марк Маркович оттянул пальцами кожу на шее (там, где должны быть голосовые связки), сделал недоуменнопрезрительное лицо и прибавил: – Выйдет, не выйдет…» И я навсегда оставил мысль о певческой карьере.
В другой раз (мне было лет семнадцать – восемнадцать) я посетовал, что на меня часто находит непонятная тоска и сильное чувство одиночества. Мы шли с Откоса по площади Минина – с концерта. Дело было теплым летним вечером, по сторонам двигались потоки людей, это были слушатели того же концерта. Марк Маркович подчеркнуто внушительным тоном заметил: «Шурик, это в вас говорит вам самому еще неведомый инстинкт пола, – он остановился, артистично возвел руки и взгляд к небу и с чувством произнес: – Одиночество!.. Это божественно!»
Такой ответ меня сильно обескуражил. Марк Маркович никогда не бежал от общения с людьми. И потом, а как же семья?
Что я знал о семье Марка Марковича? Я никогда не видел его детей от первого брака – дочь Анну и сына (тоже Марка), – но несколько раз бывал в обществе второй жены и двух младших дочерей, Ксении и Агнии.
Их я впервые увидел в филармонии гдето во второй половине шестидесятых годов на концерте знаменитого ансамбля «Мадригал». Его приезд вызвал в нашем городе фурор и ажиотаж. Я еще работал внештатным лектором и поэтому был вхож во внутренние помещения филармонии; начала концерта я ожидал в комнате, где сидели администраторы, и сюда было паломничество! В комнату старались прорваться все, кто хотел пройти на концерт по контрамарке. Подобная ситуация изумительно описана Булгаковым в «Театральном романе».
