Нам не суждено было жить вместе с отцом, но мы всегда чувствовали его присутствие, внимание к нам, участие в нашем воспитании. Я же переписывалась с ним всю свою сознательную жизнь. Он был не только отцом, но нашим другом, единомышленником, партнером по интересам. Мой брат Марк стал коллекционировать брошюрки «Советский воин» с классическим литературным материалом, собирал почтовые марки. Как только папа об этом узнал, сразу же подключился, и в каждом письме был вложен пакетик с марками интересных экземпляров. А мне он присылал собственные рисунки цветов, костюмов народов мира. Когда же мы с Марком захотели учиться играть на скрипке, он с оказией прислал нам настоящий инструмент. Во время войны было трудно не только приобрести инструмент, но даже переслать его. А папа сумел это сделать. Его коллеги плыли по Волге в Астрахань на гастроли, вот онито и завезли нам подарок в Саратов.
Судьба забросила меня с мужем, военным врачом, на Дальний Восток. Но и дальность расстояния не разлучили меня с папой. Он попрежнему писал ласковые, нежные письма, радовался рождению внучек, подбирал для них имена. А когда они подросли, он так же, как когдато в детстве для нас, посылал им книги, соответствующие их интересам.
И сейчас моя старшая дочь Людмила, руководитель изостудии, использует в своей работе книжки по городецкой росписи, подаренные дедушкой. А в библиотеке моей второй дочки, Марианны, биолога по образованию, хранятся и применяются как интересный материал на уроках редкие книги по биологии.
Еще одно качество роднило нас с папой – это любовь к животным. Он восхищался кошками, считал их самыми разумными существами и говорил: «Если бы я был богатым человеком, я бы обязательно открыл для бездомных кошек приют». У него была любимая красавицакошка Муся, он по утрам делал с ней зарядку. Его очень интересовала жизнь животных в нашей семье. У нас была собака колли Дана. Мы всей семьей переехали из Хабаровска в Калугу, и папу очень беспокоило, как мы решили вопрос с собакой. При встрече с внучками он осторожно спросил:
– А вы оставили Дану в Хабаровске?
– Что ты, дедушка, мы привезли ее с собой на самолете!
Папа так и просиял: рад был, что не ошибся в нас.
Вспоминаю и такой случай. В своем письме на Дальний Восток он передал мне привет от одной моей знакомой – Мирры Свердловой. Оказалось, что она пришла к нему домой как корреспондент брать у него интервью и, увидев у него на столе мою фотографию, спросила, кто это. Папа с гордостью ответил, что это его старшая дочь Анна. Мирра меня хорошо знала, так как мы в Саратове учились в одной школе, и передала мне привет. Папа понимал, что мне, так далеко живущей от родного дома, будет приятно получить привет из детства и не забыл передать его. И так было во всем. Советы папы, рекомендации, его заботу, восхищение нами, его детьми, я ощущала всю жизнь
А.Н. Донин
Перед моими глазами стоит небольшая старая книга в черном шагреневом переплете, с пожелтевшими страницами. У нее нет титульного листа, но я знаю, что автор – Виктор Коломийцев, и она написана о музыкальной драматургии Рихарда Вагнера. На первой странице стоит овальный фиолетовый штамп вроде библиотечного (но не библиотечный); внутри овала идут слова: «Марк Маркович Валентинов младший, режиссер оперы».
Шли пятидесятые годы. Я был сильно увлечен музыкой Вагнера, но не мог достать никакой литературы о его творчестве, и Марк Маркович дал мне почитать книгу Коломийцева из своей личной библиотеки. Он работал тогда лектором Горьковской филармонии.
Однако впервые я увидел Марка Марковича несколькими годами раньше, на сцене оперного театра, где он ставил «Бориса Годунова». Я учился в хоровой капелле мальчиков, и нас – человек пятнадцать капелланов – пригласили к участию в спектакле в качестве хористов в двух первых картинах пролога. Нам даже платили за это, и то был мой первый заработок, а шел мне одиннадцатый год.
На репетициях Марк Маркович к нам не обращался. Все, что нужно, говорил хормейстер, руководивший нами. Мы изображали в первой картине поводырей слепых калик перехожих, а в сцене коронации представляли детей из народа, славящих царя.
Мне запомнился один незначительный эпизод. Во время репетиции первой картины, когда народ у стен монастыря умоляет Бориса заунывным пением принять царский венец, одна из хористок, одетая, как и все остальные, в темную одежду до полу и с огромным платком на голове, подошла к невысокому человеку в синем цивильном костюме, со щеточкой темных усиков и спросила:
– Марк Маркович, здесь мне выйти вперед?
– Да, да, – ответствовал он, – вот сюда на три шага, а потом стойте здесь. – И он показал, где.
Почемуто из всех репетиций мне запомнилась эта маленькая сценка. Впечатление от нее слилось с атмосферой театра – с глухим стуком шагов по деревянному настилу сцены, с запахом краски, клея и скипидара (он всегда стоял за кулисами), с огнями рампы и боковых фонарей. Как ни странно, музыка была сама по себе, ни с чем этим не связана, – прекрасная музыка Мусоргского. Я долго помнил ее наизусть.
