В то время филармония организовывала замечательные концерты на Откосе под открытым небом. Концерты эти собирали огромное количество людей. Вел их Марк Маркович. После одного из концертов мы с Марком Марковичем познакомились гдето в транспорте. Скоро обнаружилось совпадение множества интересов, вкусов, потом – осторожно – и политических взглядов. Наш общий друг Лев Николаевич Борисевич, помню, говорил: «первое испытание – отношение к репрессиям 37го года, второе – на антисемитизм». И только если эти главные испытания были успешно пройдены, речь могла идти о продолжении отношений. Искать друзей было небезопасно, а шансы найти были весьма невелики. Тем больше была радость в случае успеха. Вот так Марк Маркович и «принял меня в свои друзья». Я тем более была счастлива этим знакомством.
Через некоторое время я получила приглашение в гости. (Прошло почти 50 лет, а старый номер телефона 32326 отзывается в душе все той же радостной музыкой). Это был необыкновенный, добрый, уютный (Марк Маркович очень любил обустраивать быт, и у него это прекрасно получалось), заполненный книгами и красивыми вещами дом. И вы чувствовали себя, как в раю. Сходство с раем, правда, мусульманским, усугублялось присутствием трех гурий. Старшая – Вера Ивановна – олицетворяла надежность, верность и чистоту этого Валентиновского рая; средняя – Агния с темными отцовскими глазами (а надо сказать, что глаза у Марка Марковича были совершенно необыкновенные – добрые, мудрые и печальные одновременно) – его духовность и интеллект; а совсем юная, светлая, синеглазая Ксана казалась солнечным лучиком, дополнительно освещающим этот добрый, особенный мир.
Теперь моя повседневная нижегородская каторга освещалась грядущим праздником посещения Валентиновых, и все было уже совсем не так мрачно. Каждая встреча, каждый разговор с Марком Марковичем открывали чтото новое, умное, интересное. Он без конца дарил мне новые имена художников и поэтов. Его эрудиция была огромной, а доброта широкой, но не бесконечной. Так, он совсем не прощал лжи. И когда я, по молодой глупости, както рассказала ему выдуманную историю, то была безжалостно разоблачена и так отчитана, что даже сейчас вспомнить страшно…
В 1961 году мы переехали в Москву. Дружба наша ничуть не ослабла, мы обменивались письмами и встречались при наездах. Он был всегда готов помочь. Меня весьма беспокоила медлительность моего благоверного в вопросе нашего воссоединения в Москве, так Марк Маркович не поленился навестить моего мужа в его коммунальной трущобе на Краснофлотской, чтобы помочь мне.
Всегда и всех он готов был поддержать и просветить. Вот кто сеял «разумное, доброе, вечное» без устали. Многие из его высказываний уже стали в нашем окружении пословицами. Так, одному знакомому, которого усиленно уговаривали жениться на неподходящей ему подруге, он сказал: «N., не делайте этого! Будет один день хорошо, и всю жизнь – плохо». Когда я ему сказала, что меня подозрительно провоцируют на политические дискуссии, он посоветовал: «А Вы отвечайте – «Ура!!! Да здравствует!!!».
Когда я, затравленная гегемоном и всячески «заботливо» направляемая советчиками в сторону вступления в КПСС, была готова капитулировать, он сказал: «У нас член партии отличается от не члена тем, что у него больше на один страх – страх быть исключенным из партии. Думаю, Вам не стоит приобретать еще один страх». Я послушалась и тысячу раз его за этот совет благодарила. Когда в нищее, доперестроечное время выдавали к какомуто празднику муку, он мне написал:
Ревниво наблюдавшая за нашей дружбой моя десятилетняя дочь Ася, наконец не выдержала: «Мама, а кто МНЕ Марк Маркович?» – «Тебе? Он – мой друг». – «Ой, а я бы так хотела, чтоб он был моим дедушкой!» (один из ее дедов был расстрелян в 1937 году, другой – погиб во время Финской кампании.) Услышав об этом разговоре, Марк Маркович написал: «Конечно, Асенька, я – твой дедушка». И стал заботиться о ней, писать письма, посылать книги и репродукции. Да, предела его доброте не было…
