Я вошел. Я бывал там и раньше, но обычно вместе с Оливером и не обращал особого внимания на красочные картины, заполнявшие комнату. Лишь раз я остановился, чтобы внимательно рассмотреть одну из них, много лет назад, когда Дуглас изобразил жуков с распахнутыми брюшками, полными маргариток.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– А ты как думаешь? – Он засмеялся.
– Я имел в виду такую громкую музыку.
– Музыка – это вдохновение, Аксель. – Он снова включил ту же песню, а затем серьезно посмотрел на меня, взяв кисточку, которую Лея подняла с пола. – Я никогда не рассказывал тебе, как понял, что влюблен в Роуз?
Я покачал головой, немного смущенный тем, что Дуглас столь откровенно говорит со мной на подобную тему, это было неловко. В этом возрасте мне было достаточно украдкой целоваться с одноклассницей время от времени после уроков, а слово «любовь» вызывало у меня смех.
– Что ж, это было просто. Я был на набережной с друзьями, когда увидел ее вдалеке. Роуз каталась, ее волосы были взъерошены, и выглядела она дико, но, как только подошла ближе, я начал слышать ноты этой песни у себя в голове, а следом и слова. Всё. Я услышал, как влюбляюсь в нее.
– Так не бывает, – пробормотал я.
– Это было так. Я клянусь тебе.
– А что потом?
– Я провел несколько недель, пытаясь ее найти.
– Она явно думала, что ты чокнутый.
Он улыбнулся и снова поставил ту же песню. Я наблюдал за тем, как он смешивает два оттенка на покрытой красками палитре, и по прошествии нескольких минут, в течение которых никто из нас ничего не говорил, я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Оттуда я смотрел, как он рисует. Лея опять танцевала вокруг него под эту песню, пока, устав, не подошла ко мне.
Хотя ей было уже три года, она все еще время от времени ходила с пустышкой, так было и в тот день. Ее волнистые светлые волосы покрывали плечи, а щеки были румяными. Я позволил ей сесть ко мне на колени. По правде говоря, я тогда не обращал на нее особого внимания, потому что в том возрасте все, что меня интересовало, – это проводить время с Оливером и устраивать шалости, после обеда любоваться сёрфингистами и пытаться подражать им или пялиться на задницы девушек в тоненьких бикини.
И все же в тот день мне больше ничего не было нужно.
Было что-то успокаивающее в том, чтобы смотреть, как Дуглас двигает рукой и скользит кистью по белому холсту, наполняя его цветом. Я отвернулся от него, когда Лея издала тихий вздох, и понял, что она заснула у меня на руках с пустышкой в виде божьей коровки во рту.
– Погоди, я заберу ее у тебя.
Я позволил Дугласу взять ее на руки и отнести в кровать. Когда он вернулся, я уже был на ногах, готовый уходить, но на секунду замер, уставившись на картину.
– Тебе нравится то, что ты видишь?
– Да, – ответил я.
– Не хочешь попробовать? – Дуглас протянул кисть.
Я немного неуверенно нахмурился:
– Сомневаюсь, что знаю, как это делается. Я все испорчу.
– Конечно нет. – Он настаивал, пока я не сдался, затем он встал рядом со мной, расплывшись в огромной, искренней улыбке. – Я скажу тебе, что делать, идет?
– Ладно, – согласился я.
– Ты закрываешь глаза, перестаешь думать, открываешь глаза и рисуешь.
– И это все? – недоверчиво переспросил я.
– Это лишь первый контакт.
– Ладно. Хорошо.
– Готов?
Я кивнул. Затем плотно закрыл глаза и заставил себя отгородиться от всех мыслей, пока не увидел перед собой только ясное небо. Затем открыл их. Потянувшись к палитре, я взял немного синей краски и оставил небольшой след неба там, где рисовал Дуглас. Неуверенность первого мазка рассеялась, когда белый цвет уступил место более синему, все более и более; что-то, что вылилось в странное удовлетворение, удовлетворение от изобретения чего-то, от захвата, отпускания, отложения, выброса, рвоты, излияния, выражения, крика…
– Ух, у тебя прямо-таки уверенно ясное небо.
– Мне нравится. Нравится чистое небо.
– Мне тоже, – ответил он. – А это?
– «Это»? Рисовать? – Я сморщил нос. – Да?
– Тогда можешь делать это, когда захочешь.
Мне показалось это глупостью. Уверен, Оливер рассмеялся бы, если бы я сказал ему, что хочу рисовать, как его отец. Я пожал плечами с насмешливым безразличием.
– Может быть. Когда-нибудь, – сказал я.
– Я буду тебя ждать.
Спустя годы я понял, что улыбки скрывают правду. Что бывают дни, которые становятся важными воспоминаниями. Что решающие моменты случаются тогда, когда их меньше всего ожидаешь. Что очарование жизни заключается в этой непредсказуемости.
В машине я скосила взгляд на державшего руль Акселя. За два дня до этого мы выбрали несколько картин, которые привезем с собой, и работники транспортной службы ярмарки приехали, чтобы упаковать и забрать их. На ярмарке разрешалось выставляться только тем художникам, у которых были контракты с галереями, и в данном случае Аксель решил взять меня.
– Неужели нет никого лучше? – спросила я его.
– Ты не рада?
– Рада, но… Не знаю.
